Глава 36. ЕСЛИ БЫ СУЩЕСТВОВАЛА МАШИНА ВРЕМЕНИ

При очередной встрече Сатьявати и РудраниВии зашёл интересный разговор.

Их встреча, как всегда, началась с чая и той особенной, доверительной Тишины, которая бывает только между людьми, пережившими многое и что-то из этого вынесшими. РудраниВия, чуткая к любым проявлениям внутренней силы, долго смотрела на Сатьявати, словно сканируя её своим внутренним радаром, и вдруг спросила:

— А расскажи мне секрет. Как ты вообще выросла здоровым адекватным человеком и смогла в детстве противостоять агрессивной среде? С точки зрения психологии, окружение должно было тебя сломать. Я понимаю, что тебя вёл Бог, но это ты чувствовала уже взрослой. Но явно было что-то, что поддерживало твою психику ещё в детстве. Моя интуиция меня обычно не подводит.

Сатьявати задумалась, глядя в чашку с чаем, словно вглядываясь в далёкое прошлое:

— Ну, если уж сильно копаться и начать анализировать мой взгляд на жизнь с самого детства, то возможно, есть один приём, который я использовала неосознанно. Но я считаю, что этот приём однозначно был дан Свыше. Говорят, что после наркоза открывается видение Третьим глазом. Возможно, это и было толчком, но сейчас это уже не имеет значения. В 2,5 года я перенесла операцию на глаз под общим наркозом. В три года моя душа оторвалась от тела, которое при этом оставалось в сознании, и я будто облетев нашу планету, ощутила наш мир целиком. Это трудно описать словами, но, вернувшись обратно в тело, уже в этом малом возрасте у меня было осознание несовершенного социального устройства, присутствия огромной несправедливости в нашем мире.

Она помолчала, собираясь с мыслями:

— В то время, как большинство маленьких детей думали об игрушках, я летала одержимыми мыслями в облаках, пытаясь придумать способ исправить этот мир. «У всех есть странности. Если у тебя их нет — ты странный». Но каждый способ построения мира приводил к его разрушению. Ну, это отдельная философская тема о причинах этого разрушения, о которой мы можем поговорить в следующий раз. Однако, создавая такие параллельные миры в своей голове, я могла построить для себя комфортные условия существования. «Упала коленкой на асфальт — ой, асфальт испортился!». Проведя детство в таких разных интересных построенных мною мирах, где тщательно была продумана каждая деталь бытия, у меня в принципе не оставалось времени на негативные мысли перед сном о сегодняшней реальности и ужасных событиях. Обычно люди перед сном перебирают неудачи, обиды и пережитый негатив за день, снова и снова проживая события. А я, укладываясь спать, закрывала глаза и сразу перемещалась в другие миры, где я самая сильная, самая умная, со сверхспособностями. Мои миры ждали моего участия и управления. Наверное, так и выжила. Некогда мне было думать о неприятностях, которые происходили в реальной жизни. «Оставь идиотов в покое. Пусть спорят друг с другом». Повзрослев, я перестала создавать эти миры, и реальность вместе с Майей постепенно поглотили меня: нужно было вырастить Дивью, решать жилищные вопросы. Вот тогда и появились различные страхи. А сейчас нет такой необходимости, потому что взаимодействие с Майей вышло на новый уровень, о котором ты уже знаешь.

РудраниВия, восхищённо, но с лёгкой тревогой в голосе, произнесла:

— Прикольно. Но в таком способе отрыва от реальности кроется опасность: либо застрять в параллельном мире и попасть в сумасшедший дом, либо заработать другой психиатрический диагноз в виде раздвоения личности. Удивительно, что ты смогла совмещать реальный и параллельные миры без побочных отклонений в будущем в нашей реальности.

Сатьявати улыбнулась, немного стеснительно, но в этой улыбке была та самая тихая уверенность, которую РудраниВия так ценила в ней:

— Наверное, и этому тоже можно найти логичное объяснение. Хотя оно тоже практически мистическое. У меня есть способность, о которой пишут знаменитые умы, — видеть себя со стороны. В принципе, я очень редко ощущаю себя как «себя», чаще я вижу себя просто как наблюдатель. Вижу, откуда приходят мысли, могу контролировать их течение и направление. Конечно, у меня, как у обычного человека, могут случаться зацикленности, но это тоже с моего позволения, поскольку мне любопытно пережить разный эмоциональный опыт. Эта способность позволяет мне не привязываться к материальному миру и своему телу. Я с лёгкостью могу проводить эмоциональные эксперименты, чем и занималась с детства.

РудраниВия покачала головой, словно переваривая услышанное, и в её глазах блеснула искренняя благодарность:

— Я рада, что у меня была возможность пообщаться с продвинутым человеком. Постараюсь перед сном думать не о сегодняшнем прожитом дне, а попытаться начать строить свой космический корабль, на котором с единомышленниками можно улететь в другую вселенную. Ладно, давай поговорим о чём-то более приземлённом.

Она сделала глоток уже остывшего чая, и в воздухе повисла та самая лёгкость, которая бывает после откровенного разговора.

Сатьявати, прихлёбывая чай, вдруг задумчиво произнесла:

— Знаешь, глядя на всё, что было, на всех, кто прошёл через мою жизнь… я часто думаю о том, что такое настоящая дружба. Мы привыкли считать, что друг — это тот, кто всегда рядом, кто никогда не предаст, кто останется с тобой до конца. Но это иллюзия, которую нам продаёт Кали-Юга. В «Ключах к победе» Рузов очень точно писал: «Друг — это тот, от кого можно терпеть всё что угодно. Друг — это настоящее проявление милосердия. Но в материальном мире всё время всё меняется. Когда заканчивается наше терпение, заканчивается и дружба. Надо пожелать друг другу добра и поблагодарить за прекрасно проведённое время. Нужно уметь вовремя расставаться. Для дружбы это нормально. Не все отношения нужно сохранять».

РудраниВия молча кивнула, и в этом жесте было больше понимания, чем в любых словах.

— Я поняла это на Майявати, — продолжила Сатьявати, глядя в чашку. — Восемь лет я была её опорой, её трамплином. Я вытащила её из болота, помогла стать звездой, вкладывала в неё душу, время, связи. «Если ты добрый по жизни, это пригодится другим». А в ответ — полное обесценивание и фраза: «Мы зря познакомились». «Между тобой и другим человеком 10 шагов. Если ты прошёл свои 5 и никого не встретил — разворачивайся и уходи». Тогда это было ударом. «Не пересекайте океаны ради людей, которые не пересекли бы ради вас и лужи». А теперь я вижу: мы просто выполнили свои роли. Ей нужен был трамплин, мне — урок. И когда урок был усвоен, наши пути разошлись. И это нормально. «Дружба — это та категория отношений, которые надо духовно прерывать. Могут поменяться интересы и мировосприятие. Мы изменчивы по природе. Когда мы сходились, было что-то общее. Общность и позволяет быть вместе. Но мы можем поменяться, и лучше не тратить силы друг друга» (Рузов). Я не жалею о тех восьми годах. Я благодарна за них, и не держусь за призрак дружбы, которого уже нет. «Каждому человеку, которому ты даришь доверие, ты даёшь в руки нож. Им он сможет тебя или защитить или уничтожить».

— А Какубха? — тихо спросила РудраниВия.

Сатьявати усмехнулась, но в этой усмешке не было горечи, только светлая ирония:

— Какубха — это отдельный том. «Нельзя ждать от человека то, что ему не свойственно. Вы же не выжимаете лимон, чтобы получить томатный сок». Она научила меня цене времени. Пять лет, украденных у меня её нытьём, и два года на восстановление. Она не была другом, она была вампиром, который маскировался под подругу. «Не расстраивайтесь из-за ерунды, ерунда же из-за вас не расстраивается». Но я благодарна и ей. Без неё я бы не поняла, что «дружба — это необязательно вместе находиться. Дружба — это приходить на помощь. Дружба — это делиться эмоциями, чем-то сокровенным, но не всё время быть вместе, иначе потом захочется убить друг друга» (Рузов). С ней я поняла, что «чрезмерная близость убивает. Что сила — в дозировке. Что духовное развитие — это искусство управления своими привязанностями». 

— А Ирида и Крийя? — спросила РудраниВия. — Они же остались с тобой. Это не противоречит тому, что ты говоришь?

— Нет, — покачала головой Сатьявати. — Они остались, потому что мы научились не душить друг друга. Мы не требуем друг от друга того, чего нет. Мы не пытаемся переделать друг друга. Мы просто есть. И это редкий дар, который я не принимаю как должное. Я знаю, что и это может измениться. И если изменится, я не буду цепляться. Я просто скажу «спасибо» и отпущу, потому что «не все отношения нужно сохранять. Это не семейная жизнь. В семье мы не можем расстаться ни при каких обстоятельствах. Дружба не требует от нас сохранения вечных отношений» (Рузов). 

РудраниВия задумалась, глядя в окно на угасающий день:

— Ты права. «Рассчитывать только на себя — отличный способ не разочаровываться в людях и жить с отличным настроением». Я сама много раз убеждалась: слишком тесный контакт — первая причина конфликтов. Люди начинают требовать, контролировать, ожидать. А друг — он не для того, чтобы удовлетворять твои ожидания. Он для того, чтобы быть рядом, когда ты действительно нуждаешься. А в остальное время — просто дышать в одном направлении, даже если пути расходятся. «Никогда ни на кого не надейся. Никогда ни от кого ничего не жди. Просто возьми и сделай всё сам. Поверь, это на много проще…».

Сатьявати кивнула. В этом разговоре не было ни горечи, ни сожаления — только трезвое, выстраданное принятие. Они говорили о дружбе не как о вечном контракте, а как о живом, дышащем процессе, который может иметь начало, середину и — если надо — достойное завершение.

Наконец, когда чай в чашках остыл, Сатьявати перевела разговор в иное русло, и в её голосе появилась та мягкая, чуть мечтательная задумчивость, которая бывает только у тех, кто уже не боится гипотетических вопросов:

— А если бы существовала машина времени и была бы возможность вернуться в прошлое, что бы ты в нём изменила?

РудраниВия ответила, не задумываясь:

— Я бы хотела вернуться в прошлое только при условии, что весь опыт и память останутся. Тогда я бы прошла мимо очень многих людей! А вообще, я бы не хотела возвращаться в прошлое. Меня устраивает мой опыт, который сделал меня такой, какая я есть. Начинать всё сначала — значит делать новые ошибки, прикладывать новые усилия. Всё равно трудности будут, и их не избежать, поэтому пусть машина времени останется иллюзией. Остальное предопределяет карма, и у нас нет права вмешиваться в Божьи планы. А ты?

Сатьявати немного помолчала, не потому что не знала ответа, а просто ответ этот был слишком честным, чтобы вытаскивать его на свет без должного трепета. Наконец она выдохнула то, что давно лежало на дне её Атма-Сары (Сердцевина души), придавленное годами долга, любви и ответственности:

— Я люблю Дхритара и Дивью. Эту любовь не отменить и не переписать. Но я вижу, как Дивье и Аргону тяжело с их чистыми сердцами уживаться среди шудр (джива в тамо-гуне) в Кали-Югу. И если честно… я бы в молодости сделала карьеру, не выходя замуж, заработала бы денег и уехала в храм в Гималаях, подальше от людей, чтобы уединиться в служении Кришне. Сейчас я этого никак не могу сделать, поскольку мы в ответе за тех, кого приручили. «Сознание Кришны — не повод отказываться от своих обязанностей. Это повод научиться выполнять всё ещё лучше», Рузов «Опасные игры в духовность».

РудраниВия не засмеялась и не упрекнула «ты что, сожалеешь о семье?». Она просто молчала, потому что умела слышать там, где другие слышат только повод для осуждения. В ответе Сатьявати было не сожаление, а констатация. Не отказ от любви, а признание цены, которую эта любовь взимает каждый день.

Сатьявати посмотрела в окно и тихо добавила:

— «Это страшно потратить жизнь на то, что не твоё», — сказал однажды Ситников. Я не знаю, моя ли эта жизнь — та, что я живу сейчас. Или я просто доигрываю чужой сценарий, который когда-то мне запрограммировали, но одно я знаю точно: если бы я не любила их так сильно, я бы давно уже была в Гималаях. А раз люблю — значит, это моя жизнь, или, по крайней мере, я сама её такой сотворила.

В этом разговоре не было побеждённых и победителей, «правых» и «неправых». Были две души, каждая на своём отрезке пути, честно глядящие в зеркало своих выборов.

РудраниВия выбрала путь через боль и предательство к обретённому счастью. Она не хотела бы переписывать ни одной страницы. «Это так много значит — не испытывать сожаления о прошлом», Е. Керсновская. Сатьявати же, любящая мужа и дочь так, как шудры не способны даже представить, тем не менее, видела альтернативную тропу, которую нельзя назвать бегством. Это было бы возвращением к Источнику более прямым маршрутом, без крюка в виде семейных уз, которые, как якоря, удерживают атману (душа) в материи, даже когда она уже готова отчалить. «Не стоит думать, что семейная жизнь мешает духовно прогрессировать. Наоборот, в ней прогресс можно ускорить. Чем длиннее полоса препятствий, тем сильнее подготовленный выходит после неё солдат», В.О. Рузов.

В ведической традиции есть понятие питри-рина — долг перед предками. Обычный человек, человек в гуне страсти или невежества, обязан родить хотя бы одного сына, чтобы души предков могли получить подношения и не «висели» в тонких мирах, отягощённые невыполненными обязательствами. Это дхарма (природа, долг) грихастха-ашрама (домохозяин).

Но есть тонкий нюанс, о котором молчат популярные пересказы. Святой, достигший просветления, разрывает цикл перерождений. Его предки уже получили благо от его святости — это считается неизмеримо более мощной помощью, чем горстка рисовых шариков на шраддхе (ритуальное подношение). Он освобождает всю линию родственников своей духовной силой, своим тапасом (дисциплина), своим бхакти (преданность). Поэтому долг перед предками снимается. Как говорится в Шрути: «С рождением сына ты отдаёшь долг предкам. С обретением знания ты отдаёшь долг джнани (мудрецы). А с отречением — долг Богам».

Сатьявати интуитивно чувствовала эту механику. Её Атма-Сара (Сердцевина души), закалённая годами битвы, уже давно погасила долги перед родом. Она прошла путь, который засчитывается за несколько жизней. Её предки, если они были где-то там, в тонких мирах, уже получили свою «выплату» — не в виде рисовых шариков, а в виде Света, который пробился сквозь её сердце и осветил всю родовую цепочку.

Но Сатьявати не ушла в Гималаи. Она осталась, поскольку есть вещи выше духовного эгоизма. Потому что Дивья, с её онкологией в анамнезе и чистым сердцем, нуждалась в матери. Потому что Дхритара, генерал-пессимист, нуждался в том, чтобы кто-то верил в него, когда он сам в себя не верит. Потому что, в конце концов, «мы в ответе за тех, кого приручили» — это не просто строчка из детской книжки, а железный закон той лилы (божественная игра), в которую Сатьявати добровольно вошла, когда приняла тело женщины, вышла замуж и родила дочь. «Бог нас окружает теми людьми, с которыми нам необходимо исцелиться от своих недостатков».

Что же до шудр (джива в тамо-гуне) и их отношения к детям… Это не презрение, а описание приоритетов. В ведической метафоре тело и ум — это ресурс, энергия. У шудры, человека в гуне невежества и страсти, энергия утекает «вниз» и «наружу»: в секс, в обзаведение имуществом, в выживание, в бесконечное продолжение рода как биологического процесса. Ребёнок для него — способ утвердить себя в материальном мире, продолжить «свой род», получить удовольствие, а под старость — гарантированную сиделку.

У святого, брахмана (хранитель знаний) или санньясина (отрёкшийся от мира), энергия направлена «вверх» и «внутрь»: на самоосознание, служение, знание. Рождение ребёнка для него — распыление. С точки зрения чистой философии, святой осознаёт себя не как тело и не как родителя, а как дух. Зачем духу рождать ещё одно тело? Это всё равно что учёный-физик вдруг бросит коллайдер, чтобы лепить куличики в песочнице. Не потому, что куличики плохи, а потому что его уровень задачи — иной. 

Но есть и парадокс. А как же Кришна, у Него были сыновья? Как же мудрец Васиштха, который был семейным? Многие риши (провидец) древности имели жён и детей. Ответ тонок: не святой решает — рожать или не рожать. Святость сама определяет форму. Если ты отрекаешься от мира, чтобы его спасать — детей нет. Если твоё просветление раскрывается внутри семьи, и ты рожаешь детей как божественное служение, с полным осознанием того, что эти дети — не «твоя собственность», а атманы (души), которым ты помогаешь пройти урок жизни, — тогда дети есть. Но это уровень махабхагаваты (великий преданный), который встречается раз в тысячелетия. А обычный «святой» с ещё оставшейся привязанностью к телу правильно поступает, отказываясь от размножения, чтобы не лицемерить.

«Проблема не в самой семье, а в том, что мы не можем найти время, чтобы подумать о самом главном — духовном. Семья имеет мистическую способность занимать всё наше время, обманывая наше сознание идеей, что благополучие семьи — это самое важное в этом мире. Умерев в одной семье, мы тут же рождаемся в другой. Наш долг на самом деле очень прост: показать своей семье путь в  будущее, объяснить, что происходит в момент смерти», В.О. Рузов (Патита Паванадас).

Сатьявати была просто девушкой, которая оказалась достаточно сильной, чтобы вытащить себя из казарменного ада, но недостаточно отрешённой, чтобы бросить тех, кто шёл за ней следом. Она построила мост для Дивьи, на котором осталась сама — с одной стороны семья, с другой — Гималаи. Она выбрала семью, но право мечтать о Гималаях она себе оставила. И в этой мечте нет предательства, есть только честность.

Сатьявати, задумчиво глядя в чашку, вновь обратилась к подруге:

— С машиной времени всё понятно. Прошлого не вернуть, да и не нужно. Но вот другой вопрос. Представь: атмана (душа) снова получает билет на Терра-Прим, карма предопределяет вернуться в продолжающуюся Кали-Югу, в новое тело. В каком образе ты бы хотела воплотиться, если знать, что повезло опять стать человеком?

РудраниВия помолчала, отставляя чашку, и в её глазах мелькнула та самая спокойная, глубокая усмешка, которая идёт только от знания:

— Честно? Я никогда об этом не думала, наверное, потому что бессмысленно: «Васамси джирнани» — «Одежды изнашиваются», как сказано в «Гите». Какая разница, какой фантик получит атмана (душа) в следующий раз? Будет он золотой или деревянный? Но если уж гипотетически… то я бы выбрала не рупу (красота), а праджню (Высшая мудрость). Даже мой отец учил, что  «с красоты мёд не лизать». 

Сатьявати, кивая понимающе:

— Ты сейчас на ту самую Кукури намекаешь, которая без заблуждения Люмина вообще бы никогда не узнала, что она красивая?  

РудраниВия, вздыхая, скорее как врач, констатирующий диагноз:

— Да пусть даже она была бы писаной красавицей, что толку? Сколько таких — идеальная рупа (красота), а внутри пустота, голова — как барабан: звонко, а извилин нет. Нечем эту красоту удержать: она как песок сквозь пальцы сыплется. В двадцать она чужим мужьям глазки строила, в сорок — уже на морщины смотрит с ужасом, а в шестьдесят… что остаётся? Зеркало, которое не врёт, и тишина, в которой не о чем вспомнить, кроме пустых побед. «Знаете, от чего зависит ваша внешность? От того, какую песню поёт ваша душа». А я всегда красивая с рождения! Мне в любом теле везёт! — Она подняла усмешливый взгляд на Сатьявати, и он стал кристально чистым, как вода в горном роднике. — Нет уж, я свои извилины ни на какую рупу (красота) не променяю. Красота — это товар: сегодня ты в тренде, завтра — нет. А умение быть счастливой, умение смотреть на мир с Тишиной в сердце, умение отличить вайрагью (отречённость) от гордыни — это валюта, которая не обесценивается, даже если следующее тело будет кривое, рябое и косое, зато с извилинами.

Сатьявати, улыбаясь краем губ:

— Сильно сказано. «С извилинами» — это по-нашему!

РудраниВия, подмигивая, возвращая разговор в ту самую лёгкость, которая отличает просветлённую душу от «занудного» риши (провидец):

—  Важно то, что внутри. Как ты сама любишь говорить: «Спаси себя сам». А спасать, сама знаешь, умом надо, а не скулами. 

Сатьявати, беря чайник, чтобы долить чай, тихо заключает:

— И никакой пластический хирург тебе не поможет, если внутри — мрак.

Они помолчали. За окном шумела Кали-Юга, но внутри этой маленькой кухни поселился тот самый покой, который не могут нарушить ни морщины, ни годы, ни даже неизбежность новых рождений. Потому что атмана (душа), научившаяся различать, где Свет, а где мишура, уже не пропадёт ни в каком теле, даже на Терра-Прим. 

После долгого молчания Сатьявати продолжила тихо, почти шёпотом:

— Но машины времени нет. Поэтому пусть остаётся всё как есть. Не потому что это идеальный выбор, и не потому что я не жалею ни о чём. А потому что другого выбора у меня никогда и не было. Карма не даёт черновиков, только чистовик, и каждый штрих в этом чистовике уже вписан в Вечность. Вопрос не в том, чтобы переписать его, а в том, чтобы, глядя на написанное, не отводить глаза.

Она помолчала ещё немного, собираясь с мыслями:

— Знаешь, в «Бхагавад-гите» Кришна говорит Арджуне: «Ты имеешь право только на действие, но не на его плоды». Я думаю, что и с жизнью то же самое. Мы имеем право только на выбор в моменте, но не на право отменить последствия этого выбора. Даже если бы существовала машина времени, даже если бы я могла вернуться в прошлое и не выходить замуж, уехать в Гималаи… кто сказал, что это сделало бы меня счастливее или ближе к Нему? Может быть, именно через Дхритару, через Дивью, через эту боль и эту любовь я узнала то, что ни в каких Гималаях не узнала бы, что Бог — не там, далеко, а здесь, в каждом «здравствуй» Дхритары, в каждом звонке Дивьи, даже в каждом вздохе Кали-Юги, который я продолжаю вдыхать, хотя иногда так хочется задержать дыхание и исчезнуть. «Чувства живых существ являются частью чувств Господа», Садхгуру.

РудраниВия молчала, и в её молчании было больше понимания, чем в любых словах.

Сатьявати смотрела в окно, где за стёклами всё так же шумела Кали-Юга: кто-то с кем-то ссорился, кто-то кого-то обманывал, кто-то воспроизводил детей, не спрашивая ни у кого согласия, а кто-то умирал, так и не поняв, зачем жил. И на этом фоне, таком привычном, таком неизменном, её вопрос о машине времени казался и глупым, но очень важным одновременно. Глупым — потому что прошлого не вернуть. Важным — потому что только задав его себе, можно понять, что ты не жалеешь о том, что сделал. Ты просто иногда устаёшь, и это нормально. Кришна не требует от нас быть железными, Он требует быть честными.

Машины времени не существует, и это, пожалуй, к лучшему. Если бы она существовала, то каждый беглец сбежал бы, каждый трус спрятался бы, каждая душа, не выдержавшая тяжести своего выбора, нажала бы на кнопку «отмена». И тогда не осталось бы никого, кто, пройдя через ад, смог бы сказать: «Я прошёл. Я не сломался. Я здесь».

Сатьявати не нажала бы на кнопку, потому что в глубине своей Атма-Сары (Сердцевина души), на самом дне, куда не достают ни сожаления, ни усталость, она знала: всё, что с ней случилось, случилось по одной-единственной причине: чтобы она стала той, кто может сейчас сидеть на этой кухне, пить чай и спокойно говорить: «Машины времени нет. Но если бы была, я бы всё равно ничего не меняла, потому что тогда не было бы этого разговора. А этот разговор — он тоже часть пути, и он дорогого стоит».

«Нельзя отказываться от исполнения обязанностей, но нельзя привязываться к их плодам. Выполнять обязанности надо хотя бы для того, чтобы поддерживать своё существование. Только активный человек может стать мудрым. Знание без труда никому не приносит блага», Патита Паванадас.

Она улыбнулась. РудраниВия улыбнулась в ответ, и в этой улыбке, такой простой, такой человеческой, не было ни капли философии, только та самая жизнь, которую не переписать. Та самая, которую можно только прожить до конца, без машины времени, без сожалений, без права на второй дубль.

— Как-то так, — сказала Сатьявати. — Просто живём дальше. Что ещё нам остаётся?

— Просто живём, — эхом отозвалась РудраниВия.

А за окном Кали-Юга всё так же шумела, но теперь этот шум не казался угрозой. Он был просто фоном, декорацией, песком, на котором атманы (душа) рисуют свои мандалы, зная, что рано или поздно ветер сотрёт их. И это знание — не печаль, а освобождение. Потому что если всё временно, то зачем цепляться? Если всё уже предопределено свыше, то зачем бояться? Если машины времени нет, то остаётся только одно: доверять Тому, Кто запустил этот механизм, и идти Домой не оглядываясь, не сожалея, просто идти.

Харе Кришна Харе Кришна

Кришна Кришна Харе Харе

Харе Рама Харе Рама

Рама Рама Харе Харе

Аминь. Или, как говорят в Ведах: Тат сат.