Вторая. На пути к главному эксперименту

ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Серия вторая

Глава вторая. В которой герой проходит сквозь игольное ушко медицинских проверок, знакомится с теми, кто станет его последними спутниками в этом мире, и узнаёт, что ад имеет форму анкеты

Специальный корпус, куда перевели Рябова, располагался не в Москве — Москва была лишь перевалочным пунктом. Настоящая база находилась за кольцевой дорогой, в районе, который на картах обозначался как «лесной массив», а в реальности представлял собой три ряда колючей проволоки, два контрольно-пропускных пункта и подземный объект, уходящий вглубь на четыре этажа. Сверху — ничего: ельник, покосившаяся сторожка, пара грибников, которые на самом деле были наружным наблюдением. Снизу — коридоры, лифты, герметичные двери и воздух, пахнущий озоном и формалином.

Рябов провёл здесь первые три недели, и эти три недели он запомнил хуже, чем полгода в тайге. Тайга была живой. Здесь всё было стерильным.

Медицинские проверки начались в первый же день и шли потоком, напоминавшим конвейер. Сначала — стандартное: кровь из вены, моча в баночку, давление, пульс, ЭКГ, флюорография. Рябов проходил через эти процедуры молча, как автомат, — армейская привычка. Потом началось то, чего он никогда прежде не видел.

Энцефалограф новой конструкции с нашлёпками-датчиками, которые снимали активность мозга в шестнадцати диапазонах одновременно. Томограф, в который его задвигали целиком, как хлеб в печь, и держали там сорок минут, пока машина гудела и щёлкала, выстраивая трёхмерную карту его головы. Реоэнцефалография, магнитоэнцефалография, допплерография сосудов мозга — названия сыпались, как команды на плацу, и Рябов перестал их запоминать уже на второй день.

Им занимались трое врачей — двое мужчин и женщина. Мужчины были молчаливы и деловиты, женщина была суха, как аптечная настойка, но иногда, глядя на распечатки его энцефалограмм, она качала головой и бормотала: «Надо же… надо же…» Рябов не спрашивал, что это значит. Он уже понял: его мозг был не таким, как у других. Слишком много сеансов. Слишком много часов в шлеме. Слишком много «общения с Богом», которое на деле было общением с самим собой — но с тем «собой», которого теперь изучали как аномалию.

На пятый день его положили в барокамеру. На шестой — проверяли вестибулярный аппарат: крутили в кресле, которое вращалось в трёх плоскостях одновременно, и требовали считать от ста до нуля. На седьмой — кололи какие-то препараты и смотрели на реакцию зрачков. На восьмой — дали отдохнуть.

Отдых состоял в том, что ему разрешили прочесть полную документацию по проекту «Альфа». Не ту, урезанную, что была в пещере, — настоящую, с грифом «Особой важности», в десяти томах. Рябов читал запоем, как когда-то в тайге, — и чем больше читал, тем яснее понимал, насколько мало он знал.

Теория «пси-частоты», разработанная профессором Бессоновым. Гипотеза о существовании параллельных слоёв реальности, доступных только через изменённое состояние сознания. Расчёты, показывавшие, что человеческое тело — не единственный возможный носитель для личности, что информация, составляющая «я», может быть передана в иную среду, как радиосигнал — в эфир. Всё это было изложено сухим научным языком, но Рябов, прошедший через личный опыт, читал это как автобиографию. Он понимал каждое слово.

На десятый день его впервые вывели из медицинского блока в жилой. И там он увидел тех, с кем ему предстояло работать.

Их было четверо. Четверо научных сотрудников, прикомандированных к проекту «Иное измерение» — так теперь называлась операция, которую курировал Лиханин. Все они знали, кто такой Рябов. Все они читали его дело. И все они, как и предупреждал Лиханин, не были в восторге от знакомства.

Первая встреча прошла в комнате отдыха — небольшом помещении с диваном, столом и чайником, который никогда не выключался. Рябов вошёл и увидел их: они сидели за столом и, судя по напряжённым позам, только что говорили о нём.

— Добрый вечер, — сказал Рябов.

Ему ответили не сразу.

Первым поднялся мужчина лет пятидесяти, грузный, лысоватый, с лицом, на котором читалась привычка командовать, но не военная — скорее академическая.

— Профессор Залесский, — представился он, не подавая руки. — Андрей Дмитриевич. Нейрофизиолог. Руководитель группы. Я работал с Бессоновым. Ещё до того, как он исчез. — Он помолчал. — Вы, значит, тот самый Рябов.

— Тот самый.

Залесский оглядел его с ног до головы, словно оценивая лабораторный образец, и кивнул каким-то своим мыслям.

Второй был моложе — лет тридцати пяти, подтянутый, с военной выправкой и цепким взглядом. Он представился коротко:

— Капитан Горелов. Инженер-электронщик. Отвечаю за оборудование.

Рябов вспомнил фамилию — тот самый майор Горелов, что командовал штурмом кинотеатра, приходился этому капитану старшим братом. Ни Горелов-младший, ни Рябов эту тему поднимать не стали, но взгляд у инженера был соответствующий.

Третья — женщина в белом халате поверх штатского, с усталыми глазами и седой прядью в тёмных волосах:

— Вера Сергеевна Кротова. Психиатр. Специализация — изменённые состояния сознания. Я буду вести ваш дневник наблюдений.

Она смотрела на Рябова с любопытством, почти профессиональным, но без враждебности. Уже хорошо.

Четвёртый участник группы держался в стороне. Молодой — лет двадцати семи, не больше. Высокий, нескладный, в очках с толстыми стёклами, какие носят люди, слишком много времени проводящие за микроскопом. Он представился последним:

— Младший научный сотрудник Лапин. Семён Ильич. Физик-теоретик. Занимаюсь расчётами пси-поля.

И добавил, чуть замявшись:

— Я читал ваши схемы. Те, что вы собирали в пещере. Если честно… это гениально. Неправильно, но гениально. Вы допустили три ошибки, которые могли убить вас в первый же сеанс. Но вы их компенсировали интуитивно. Я до сих пор не понимаю как.

— Я тоже, — честно ответил Рябов.

Лапин улыбнулся — первая улыбка, которую он увидел в этой комнате.

Так началась их совместная работа.

Залесский отвечал за общее руководство и нейрофизиологический мониторинг. Горелов-младший собирал оборудование для перехода — стационарный излучатель, в разы превосходивший и пещерный, и кинотеатрский. Кротова наблюдала за психическим состоянием Рябова и вела протоколы. Лапин считал. Дни и ночи напролёт он сидел за компьютером, прогоняя математические модели, и время от времени появлялся в общем зале с красными от недосыпа глазами и распечаткой, в которой никто, кроме него, не понимал ни строчки.

Рябов в этой команде занимал странное положение. Он не был учёным. Он не был военным. Он был объектом исследования и одновременно — соавтором эксперимента. Его опыт, его интуиция, его способность чувствовать прибор — всё это было уникальным и невосполнимым. Залесский, поначалу относившийся к нему как к подопытному кролику, постепенно начал советоваться. Горелов — разговаривать без скрытой враждебности. Кротова — спрашивать о самочувствии не только по протоколу.

Только Лапин относился к нему одинаково с первого дня — с восторгом, смешанным с научным голодом. Для него Рябов был не преступником и не объектом, а первооткрывателем, случайно наткнувшимся на то, до чего сам Лапин шёл расчётным путём. Они часто беседовали по ночам, когда остальные расходились. Лапин рассказывал о теории, Рябов — о практике. И в этих беседах рождалось то, что позже назовут «протоколом Рябова–Лапина», — методика контролируемого перехода.

Но это будет позже. А пока — шли проверки.