Глава 3

Глава третья. В которой в Москве молодой следователь получает папку с жалобой, а тень Наталии ложится на всё, чего касался Рябов

В то самое время, когда Рябов проходил барокамеры и энцефалографы, в Москве, в здании на Лубянке, молодой сотрудник Федеральной службы безопасности лейтенант Дронов получил папку с сопроводительной запиской: «Провести проверку. Доложить в десятидневный срок».

Дронову было двадцать шесть. Он служил в органах второй год после окончания юридического факультета и пока занимался тем, что на языке его начальника называлось «фильтрацией сигналов»: разбирал жалобы, заявления, анонимки, доносы — всё то, что стекалось в ФСБ со всей страны и требовало либо передачи в разработку, либо списания в архив. Дел было много, людей — мало, и Дронов привык работать быстро, не вникая глубже, чем требовала форма.

Но это дело зацепило его.

Жалоба была написана от руки, аккуратным почерком, на четырёх страницах. Автор — Виктор Сергеевич Плотников, 1970 года рождения, житель областного центра N-ской области. В прошлом — инженер, ныне — безработный. Член религиозной группы «Путь». В тексте — подробное описание деятельности группы и её лидера, человека, называвшего себя Учителем и известного Плотникову как Виктор Александрович Рябов.

Дронов прочитал жалобу дважды. Первый раз — по диагонали, оценивая, стоит ли дело выеденного яйца. Второй — внимательно, потому что в тексте было нечто, чего он не ожидал.

Плотников писал не о нарушении закона. Не о мошенничестве. Не о незаконных собраниях. Он писал о женщине.

«Наталия Орлова была светлым человеком. Она пришла в “Путь” раньше меня и верила в Учителя искренне, как никто другой. Я видел, как она смотрела на него. Я видел, как она отдавала ему всё — время, силы, душу. Я любил её. Она не знала. Но я знал: Учитель погубит её. Так и случилось. Её нашли мёртвой в ночь перед тем, как он исчез. Официальная версия — ограбление. Но я знаю, что это не так. Учитель убил её. Или приказал убить. Или просто бросил, а она не пережила. Я требую расследования. Я требую справедливости».

Дальше шли факты — даты, адреса, имена. Всё, что Плотников смог собрать. Он проделал работу, достойную профессионального следователя: восстановил хронологию последних дней Рябова в городе, перечислил людей, с которыми тот контактировал, указал на странные проверки пожарных и санэпидстанции, на слухи о том, что кинотеатр брали штурмом, а жителей квартала эвакуировали под предлогом химической угрозы.

Дронов запросил сводки МВД по N-ской области за нужный период. Сводки пришли через два дня. Они подтверждали: эвакуация была. Штурм был. Но детали — детали отсутствовали. Дело имело гриф «секретно», и доступ к нему для лейтенанта Дронова был закрыт.

Это должно было остановить его. Но не остановило.

Он был молод. Он был дотошен. Он ещё верил, что справедливость — это не просто слово, а нечто, что можно найти, если копать достаточно глубоко. И он начал копать.

Первым делом он позвонил в областное управление ФСБ, где служил его однокашник по университету, и попросил неофициальной информации. Однокашник перезвонил через день и сказал: «Дрон, не лезь. Там Москва работала. Особая группа. Всё под грифом. Даже наш начальник не в курсе, что именно они делали».

Это означало, что дело ушло в Управление секретного взаимодействия. Дронов знал об этой структуре только понаслышке — говорили, что она существует, но официально её не было ни в одном реестре. Добраться до них было невозможно. Но можно было добраться до свидетелей.

Он взял командировку и выехал в областной центр N-ской области.

Там он нашёл Плотникова. Тот жил в старой пятиэтажке на окраине, в квартире, напоминавшей келью: минимум мебели, книги по эзотерике, фотография Наталии на столе — размытая, с плохой резкостью, но видно, что женщина была красива той особой, неброской красотой, какая проявляется не сразу, а когда человек начинает говорить.

Плотников оказался нервным, дёрганым человеком с бегающими глазами, но его рассказ был связным и подробным. Он описывал собрания «Пути». Описывал Учителя — «он выходил на сцену, и воздух менялся, становился плотным, как кисель, и дышать было трудно, но хорошо, понимаете? — хорошо, как в детстве, когда мама обнимает». Он описывал, как Наталия менялась под влиянием Рябова — «она расцветала, но это был неправильный цвет, как у цветка, который раскрывается не под солнцем, а под лампой».

— Когда она умерла, — сказал Плотников, и голос его дрогнул, — я пошёл в милицию. Меня не стали слушать. Я пошёл в прокуратуру. Там взяли заявление и потеряли. Тогда я написал в Москву. Я не знаю, кто вы и зачем приехали, но если вы можете — найдите его. Найдите Учителя. Он знает, что случилось. Он должен ответить.

Дронов записал всё и вернулся в Москву. Он понимал, что дело выходит за пределы его компетенции, но что-то не давало ему закрыть папку и отправить в архив. Он ещё раз запросил информацию — теперь через военную прокуратуру. И получил ответ: Рябов Виктор Александрович, бывший военнослужащий, уволен в запас, в настоящее время местонахождение не установлено. Дело в отношении Рябова В.А. передано в вышестоящую инстанцию.

Вышестоящая инстанция не имела названия.

Дронов сел и написал рапорт на имя начальника отдела: «Прошу разрешить дальнейшую проверку в отношении Рябова В.А., а также запросить информацию у Управления секретного взаимодействия по факту возможной причастности Рябова В.А. к гибели гражданки Орловой Н.С.».

Начальник прочитал рапорт, хмыкнул и сказал:

— Дронов, ты дурак или прикидываешься?

— Молодой, товарищ полковник.

— Это одно и то же. — Начальник подписал рапорт. — Давай. Но если тебя оттуда спустят с лестницы — я тебя не знаю.

Дронов вышел из кабинета с подписанным рапортом в руке и смутным ощущением, что он только что открыл дверь, которую, возможно, лучше было не открывать.