Глава 12

ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Серия вторая

Глава двенадцатая. В которой шаман поит героя зельем

Деревня называлась Усть-Турун — по имени реки, что текла в долине и не замерзала даже в самые лютые морозы, потому что где-то под землёй её грели горячие ключи.

Рябов узнал это от женщины, которая вышла им навстречу первой, она была высокой, прямой, с лицом, напоминавшим старую деревянную икону: тёмные глаза, резкие скулы, рот, сложенный в линию, не приветливую. Она была в меховой безрукавке поверх платья, расшитого красными и синими нитями, и держала в руках связку вяленой рыбы.

— Айван, — сказала она, и в голосе её не было ни удивления, ни радости — только констатация факта. — Пришёл. А это кто?

— Тот, о ком говорил Урсун, — ответил Айван. — Я его нашёл.

Женщина перевела взгляд на Рябова. Осмотрела с ног до головы — не торопясь, основательно, как осматривают скотину перед покупкой. Потом кивнула:

— Проходите. Урсун ждёт.

Деревня жила своей жизнью — неторопливой, размеренной, подчинённой ритмам, которые Рябов не мог уловить, но чувствовал. Они были древнее, чем расписание поездов и графики лабораторных смен. Они были связаны с солнцем, которое здесь, на севере, в декабре едва поднималось над горизонтом, и с луной, которая висела в небе даже днём, бледная, как старая кость.

Мужчины чинили сети у длинного навеса. Их пальцы двигались быстро, привычно, и Рябов засмотрелся — в этом движении была та же точность, что у Айвана, когда он разделывал зайца. Ни одного лишнего жеста. Ни одной праздной мысли. Просто работа. Просто жизнь.

Дети играли с собаками, пушистыми, с белыми мордами. Собаки носились по снегу, поднимая тучи искрящейся пыли, и дети смеялись. Их смех был странным — негромким, но чистым, как звон ручья подо льдом.

Женщины готовили еду в большом котле, подвешенном над костром прямо посреди деревни. Над костром поднимался пар, смешиваясь с дымом, и пахло варёным мясом, диким луком, какими-то кореньями, названий которых Рябов не знал. Одна из женщин — молодая, с ребёнком на руках — мельком взглянула на него и тут же отвела глаза. Не из страха. Из вежливости. Здесь не принято было глазеть на чужаков.

— Идите к Урсуну, — повторила женщина с рыбой. — Он в дальнем доме. У реки.

Дом шамана стоял на отшибе — не потому, что его боялись, а потому, что так было правильно. Шаман должен жить на границе. Между деревней и тайгой. Между людьми и духами. Между этим миром и тем, что за ним.

Дом был сложен из толстых брёвен, потемневших от времени, с маленькими окнами, затянутыми выделанной кожей налима — она пропускала свет и не давала теплу уходить.

Над крышей поднимался дымок. У входа висели амулеты: птичьи черепа, медвежьи клыки, пучки сушёных трав, перевязанные цветными нитками. Они тихо позвякивали на ветру, и звук этот был похож на шёпот.

Айван остановился у порога.

— Дальше — сам, — сказал он. — Меня Урсун не звал.

Рябов откинул полог и вошёл.

Внутри было тепло и сумрачно. Огонь горел в очаге, сложенном из речных камней, и свет его плясал на стенах, увешанных шкурами, связками трав и ещё какими-то предметами, назначения которых Рябов не знал. Пахло дымом, сушёной рыбой, мухоморами — тот самый запах, который он почувствовал ещё в детстве, когда дед рассказывал ему про шаманов, но он думал, что это сказки, — и ещё чем-то, что Рябов не мог определить. Может быть, временем. Может быть, мудростью. Может быть, и тем и другим.

Шаман сидел у очага, скрестив ноги. Он был стар. Очень стар. Его лицо напоминало ночные тени деревьев, по которым прошли тысячи дождей и ветров: глубокие морщины, как русла пересохших рек; выступающие скулы, как скальные выходы; глаза, глубоко посаженные, тёмные, но не потухшие. Они смотрели на Рябова, и в них горел огонь. Волосы его, совершенно белые, были заплетены в две косы, переброшенные через плечи. Одежда — простая, но расшитая узорами, значение которых Рябов не понимал, но чувствовал: это не украшение. Это карта. Или заклинание. Или и то и другое.

— Садись, — сказал Урсун.

Голос у него был низкий, но не старческий — такой голос бывает у людей, которые много говорят с духами и мало с людьми. Он звучал не из горла, а откуда-то из глубины груди, и казалось, что пол под Рябовым слегка вибрирует.

Рябов сел. Очаг потрескивал. За кожаным окном угасал короткий декабрьский день.

— Ты долго шёл, — сказал Урсун. — Но пришёл. Это хорошо. Многие идут — не доходят.

— Вы знали, что я приду?

— Знал. — Шаман пошевелил угли кочергой, и искры взлетели к потолку, как души, торопящиеся покинуть тело. — Видел во сне. И наяву видел. Три ночи назад ты был у костра. Костёр говорил с тобой. Ты слышал.

— Слышал.

— Костёр — он как ты. Приходит из ниоткуда. Уходит в никуда. Но пока горит — светит. Ты тоже горишь. Только ты не знаешь как.

Урсун поднялся — медленно, но без старческой скованности, — и подошёл к полке, уставленной глиняными горшочками. Снял один, поменьше, с плотно притёртой крышкой.

— Сначала — зелье, — сказал он. — Без него ты не увидишь. Ты видел много — но не всё. Ты летал — но не туда. Ты говорил с мёртвыми — но не с теми. Сейчас будешь говорить с теми, с кем нужно.

Он открыл горшочек. Запах, который оттуда поднялся, был резким, терпким, земляным — так пахнет осенний лес после дождя, когда грибы вылезают из-под прелой листвы. Мухоморы. Красные, с белыми точками. Сушёные, растёртые в порошок. Шаман взял щепотку, бросил в чашку с горячей водой, размешал и протянул Рябову.

— Пей. Всё. До дна.

Рябов взял чашку. Руки его не дрожали — он перестал бояться ещё там, в Хрониках, когда увидел, как сворачивается небо. Зелье пахло землёй и чем-то ещё — чем-то, что он не мог назвать, но что вызывало в памяти образы: дед на завалинке, бабочка на ладони, светящаяся вода ночного моря. Он выпил.

Сначала — ничего. Только горечь во рту и тепло, разливающееся по телу. Потом — стены дома начали дышать. Брёвна поднимались и опускались, как грудная клетка спящего зверя. Огонь в очаге стал ярче, и в его пламени проступили лица. Те, что были раньше людей. Те, что будут после.

— Видишь? — спросил Урсун. Голос его теперь звучал отовсюду — из стен, из пола, из дыма, из самого Рябова.

— Вижу.

— Тогда слушай. Я расскажу тебе о Тюнгуре.

Шаман сел напротив, и его лицо поплыло, как отражение в воде, но голос остался чётким.

— Тюнгур — это не просто бубен. Это дверь. Между мирами. Верхний мир, где живут духи предков. Средний мир, где живём мы. Нижний мир, куда уходят мёртвые. Тюнгур соединяет их. Шаман бьёт в бубен — и открывается путь. Ты не шаман. Но тебе дано. Ты можешь открыть дверь без бубна. Но с бубном — легче. Бубен — как твой прибор. Только он не из проводов и микросхем. Он из дерева и кожи. Он живой.

— Как его сделать? — спросил Рябов. Губы его шевелились с трудом — зелье уже действовало, и тело становилось чужим, непослушным, но сознание оставалось ясным.

— Я научу.

Они работали три дня. Настоящий бубен, объяснил Урсун, делается не за час и не за день. Нужно найти правильное дерево — кедр, в который ударила молния, потому что молния — это знак.

Нужно снять кору, высушить, выгнуть обод. Нужно найти оленя — дикого, не домашнего, — и попросить у него шкуру.

Не убить — именно попросить: выследить, дождаться, когда олень сам ляжет, и взять шкуру с благодарностью. Нужно натянуть шкуру на обод, закрепить сухожилиями, высушить над огнём. Нужно сделать рукоять — крестовину из веток рябины, обмотанную жилами. Нужно вложить в бубен голос. Без голоса бубен мёртв.

— Голос — это что? — спрашивал Рябов.

— Голос — это ты. Твоя кровь. Твоё дыхание. Твоя судьба. Ты должен оставить в бубне часть себя. Без этого он не зазвучит.

Рябов делал всё, что говорил Урсун. Он искал кедр, в который ударила молния, и нашёл его на третий день — высоко в горах, на границе леса и тундры. Кедр был расколот надвое, но всё ещё жив — из расщелины тянулась к небу молодая поросль. Рябов срезал ветку, поблагодарив дерево так, как учил Урсун: «Спасибо, брат. Твоя сила станет моей силой. Твой голос станет моим голосом».

Оленью шкуру они добывали вместе с Айваном. Выслеживали два дня. Нашли старого самца, который уже не боялся людей. Айван подошёл к нему — медленно, без резких движений, что-то нашёптывая на своём языке, — и олень лёг. Сам. Добровольно. Айван провёл рукой по его боку, и олень закрыл глаза. Через минуту он был мёртв — без боли, без страха. Рябов никогда не видел такой смерти. Она была похожа не на убийство, а на согласие.

— Он отдал шкуру, — сказал Айван. — Это большая честь. Ты должен запомнить этот день.

Рябов запомнил.

Бубен был готов на седьмой день. Круглый, туго обтянутый светлой кожей, с крестовиной из рябины внутри. Когда Рябов впервые ударил в него — робко, неуверенно, — звук разнёсся по долине. Низкий. Глубокий. Живой. Собаки в деревне залаяли. Дети затихли. Женщины переглянулись. А Урсун кивнул:

— Теперь он твой. Слушай его. Он расскажет тебе дорогу.

В деревне Рябов прожил почти две недели. Он знакомился с людьми в маленьких поселениях: через совместную работу, через еду, через вечерние посиделки у общего костра.

Мужчины показывали ему, как ставить сети под лёд. Женщины учили разделывать рыбу — не так, как он привык, а особым способом, сохраняющим каждую косточку для бульона. Дети сначала дичились, но потом, видя, что он не опасен, начали подходить, задавать вопросы — неумелые, детские, но искренние.

Одна девочка лет семи — её звали Чейне, что означало «птичка», — спросила:

— Ты откуда?

— Издалека.

— Оттуда, где война?

Рябов вздрогнул.

— Нет. Войны пока нет. Но может быть.

— Ты её остановишь?

Он не знал, что ответить. Но Урсун, сидевший рядом, ответил за него:

— Он попытается.

В другой раз старый охотник по имени Кергель — сухой, жилистый, с лицом, изрезанным шрамами не от зверей, а от оспы, — рассказывал у костра историю. О том, как его дед видел огненного змея, который спустился с неба и упал в тайгу. «Он был как железная птица, — говорил Кергель, и руки его, державшие трубку, дрожали, хотя сам он был спокоен. — Из него вышли люди. Они говорили на непонятном языке. Они взяли камни, воду и ушли. А змей остался лежать в тайге. Его потом завалило снегом, и теперь никто не знает, где он».

Рябов слушал и думал: может, это была не сказка. Может, это была одна из тех цивилизаций, что рождались и умирали до них. Может, их змей — это их спутник. Или их корабль. Или что-то, чему он не знал названия.

На восьмой день Урсун сказал:

— Сегодня ночью — обряд. Ты будешь танцевать с бубном. Увидишь то, что должен увидеть. Попрощаешься с теми, с кем не попрощался. А потом — уйдёшь. Твой путь ещё не закончен.

Костер разожгли на поляне за деревней. Собрались все — и стар и млад. Женщины надели праздничные платья, расшитые бисером и монетами. Мужчины принесли бубны — у каждого был свой, поменьше, чем у Рябова, но тоже живые, тоже с голосом. Урсун вышел в центр круга, поднял руку, и разговоры стихли.

— Сегодня мы провожаем гостя, — сказал он. — Он не наш. Но он пришёл с добром. Он ищет путь. Мы поможем.

Он кивнул Рябову. Тот встал, держа бубен в руках. Сердце его колотилось — не от страха, а от предчувствия. Он знал: сейчас что-то произойдёт. Что-то, к чему он шёл все эти дни. Все эти месяцы. Всю жизнь.

Он ударил в бубен.

Звук был низкий, утробный — он пошёл не в уши, а в грудь, в живот, в землю под ногами. Рябов ударил ещё раз. И ещё. Ритм рождался сам — он не придумывал его, он просто слушал, что говорит бубен, и следовал за ним.

Ноги сами пошли по кругу. Сначала медленно, потом быстрее. Бубен гудел, и в его гудении проступали голоса. Не те, что он слышал в Хрониках, — другие. Ближе. Роднее.

Он танцевал, и тайга танцевала с ним. Деревья качались в такт. Звёзды мигали в ритм. Костер вздымался выше, и в его пламени снова проступили лица.

Первым он увидел деда.  Деда Наталии. Того самого, что рассказывал ей о светящейся воде. Старик сидел у огня и улыбался, и в его улыбке было столько тепла, что Рябов едва не заплакал.

Потом он увидел мать. Она стояла на крыльце деревенского дома — того самого, проданного, — и смотрела на него. «Живой, — сказала она. — Слава богу, живой. Возвращайся».

Потом — Гаврилюк. Дронов. Лапин. Кротова. Лиханин. Кайсаров, сидящий в больничной палате и смотрящий в окно. Все они были здесь, в пламени, и все смотрели на него.

А потом — она.

Наталия вышла из огня, как выходят из воды, — плавно, без усилия. Она была в том самом пальто с потёртым воротником. Та самая седая прядь в тёмных волосах. Та самая усталая складка у губ. Но глаза — глаза её сияли. Не отражённым светом — своим собственным.

— Ты пришёл, — сказала она. Голос её звучал не в ушах — в сердце.

— Я не успел, — ответил Рябов. — Я не уберёг тебя.

— Ты не мог. Так было нужно.

— Кому нужно? Зачем?

— Не спрашивай. Просто знай: я отпускаю тебя.

— Я не хочу, чтобы ты уходила.

— Я уже ушла. — Она улыбнулась, и в этой улыбке не было печали. Только покой. — Я перехожу. В другое перерождение. Я снова воплощусь на земле. Кем — не знаю. Может, девочкой в этой деревне. Может, птицей в тайге. Может, кем-то ещё. Но мы больше не увидимся. Никогда.

— Почему?

— Потому что твой путь — другой. Ты должен идти дальше. Кроме тебя, этот путь никто пройти не сможет. Ты должен остановить то, что идёт. Ты должен изменить идею. Понимаешь?

— Не понимаю.

— Поймёшь. Когда вернёшься. Когда сделаешь то, зачем пришёл.

Она подошла ближе — сквозь пламя, сквозь гул бубна, — и коснулась его щеки. Прикосновение было невесомым, как дуновение ветра, но Рябов почувствовал его каждой клеткой.

— Прощай, — сказала она. — Живи. Люби. Помни.

И исчезла.

Костер опал. Бубен затих. Рябов стоял в центре круга, и по его щекам текли слёзы — не горькие, не отчаянные, а светлые. Так плачут, когда отпускают. Так плачут, когда прощаются навсегда.

Люди расходились молча. Никто не задавал вопросов. Каждый знал: то, что случилось, — не для слов.

Наутро Рябов пришёл к Урсуну и сказал:

— Я хочу показать тебе кое-что.

Он достал портативный излучатель — тот самый, что собрал на барахолке. Маленький, с радиусом в два метра. Он включил его и направил на шамана.

Тот подскочил, как ужаленный. Глаза его расширились. В них не было страха — было узнавание. Такое, какое бывает у человека, который увидел то, о чём его предупреждали много лет назад.

— Выключи! — крикнул он. И когда Рябов не сразу среагировал, шаман выхватил прибор у него из рук и швырнул на пол. Удар — ещё удар — и пластмассовый корпус треснул. Микросхемы посыпались на пол. Урсун топтал их ногами, пока они не превратились в пыль.

— Никогда, — сказал он тяжело дыша. — Никогда так не делай.

— Почему? Это всего лишь…

— Это не «всего лишь»! — Шаман схватил его за плечи. Глаза его горели. — Ты думаешь, это сила? Нет. Это костыль. Ты подпираешь себя машиной. А должен — духом. Ты должен стать как этот прибор. Сам. Без проводов. Без батарей. Понимаешь?

Рябов молчал. Он не понимал — но чувствовал: шаман прав.

— Ты видел, что будет, — продолжал Урсун. — Война. Разрушение. Конец. Ты думаешь, что сможешь предотвратить это своим прибором? Внушить людям мир? Заставить их любить друг друга? Нет. Это будет та же клетка. Та же тюрьма. Только красивее. Ты должен изменить идею. Не навязывать — показывать. Не приказывать — вести. Ты должен стать сильнее, чем любой прибор. И тогда ты сможешь помочь многим. Не одному. Не двоим. Многим.

Урсун отпустил его и отошёл. Долго молчал, глядя на осколки прибора на полу. Потом сказал — тихо, устало:

— Забудь про микросхемы. Тебе предстоит изменить идею разрушения. А это нельзя сделать с помощью разрушения. Уходи. Сейчас. В ночь. И больше в это место не приходи.

— Но я ещё не…

— Ты всё уже узнал. Остальное — там. — Шаман махнул рукой в сторону тайги. — Иди к своей заставе. Иди к своему медведю. Он ждёт тебя. А мы — мы сделали, что могли. Прощай.

Он собрал Рябову еды на дорогу — вяленое мясо, сушёную рыбу, лепёшки, которые испекла та самая женщина с иконным лицом. Сунул в рюкзак травяной сбор для чая. И выпроводил за порог.

Ночь была морозной и ясной. Звёзды висели так низко, что, казалось, их можно достать рукой. Рябов стоял у края деревни, с бубном в одной руке и посохом в другой, и смотрел в темноту.

Где-то там, за горами, за тайгой, была его застава. И где-то там, в берлоге под снегом, спал медведь. Тот самый. Раненый.

Он поправил рюкзак и шагнул в ночь.

Конец двенадцатой главы.