ЭММА 1

Лесная тропа тянулась между высокими деревьями, мягко изгибаясь там, где тень становилась гуще, а солнечный свет — теплее. Старые стволы стояли по обе стороны дороги, покрытые мхом и лишайником, с корнями, выползающими из влажной земли, словно пальцы древних существ. В воздухе держался запах сырой коры, травы и утренней прохлады. Где-то в листве перекликались птицы, но их голоса звучали негромко, будто и они не хотели нарушать хрупкий покой этого места.

По одну сторону тропы тянулся лес — глубокий, тенистый, полный шорохов и зелёного полумрака. По другую открывалось поле: неровное, мокрое от росы, ещё тихое после ночи. Низкие волны травы мерцали в солнечных полосах, кое-где виднелись вспаханные участки земли, тёмные и тяжёлые, а дальше, у самого края поля, стояла хижина.

Она была простой, крепкой и старой. Потемневшие от времени стены, покатая соломенная крыша, низкая дверь, тонкая струйка дыма над трубой. Дом выглядел так, будто вырос здесь сам собой — из дерева, земли, труда и долгих лет. Вокруг него не было богатства: только вытоптанная дорожка, низкая ограда, клочья высокой травы у крыльца, несколько редких кустов и широкая тишина земли, которую кто-то обрабатывал собственными руками.

По тропе шёл человек — житель этой хижины, хозяин поля.

В одной руке он нёс корзину с ягодами: тёмными, спелыми, ещё хранившими лесную прохладу. Шёл он неторопливо, чуть устало, но уверенно, как ходят люди, которые знают каждый камень на своей земле. Его сапоги были мокрыми от росы, старая куртка пахла дымом и травой, а плечи слегка опустились от привычной тяжести жизни. Но корзину он держал бережно, будто в ней лежали не ягоды, а маленькое доказательство того, что день ещё может быть мирным.

Однако у самого выхода из тени его уже ждали.

Трое бандитов выступили из-за деревьев и перегородили дорогу так буднично, словно были здесь частью леса. В их движениях не было спешки. Только наглая уверенность людей, привыкших брать чужое силой. Один стоял ближе всех — широкоплечий, с кривой усмешкой и коротким клинком у бедра. Второй держался чуть позади, лениво поигрывая ножом, будто вся происходящая сцена была для него скучным развлечением. Третий почти не двигался, но именно в его неподвижности ощущалась самая неприятная угроза.

Хозяин поля остановился.

— Опять забыл про плату? — спросил тот, что стоял ближе всех.

Робин крепче прижал корзину к груди.

— Я уже говорил. Нечем мне платить.

— Земля есть, — усмехнулся второй. — Поле есть. Значит, и платить есть чем.

— Это моё поле.

Бандит коротко рассмеялся.

— Было твоё. Теперь пахать его можно только с нашего разрешения.

Робин не опустил глаз. В его лице не было героической смелости, той самой, о которой поют менестрели. Но было другое — усталое упрямство человека, у которого слишком долго отнимали всё подряд, чтобы он продолжал бояться каждого нового удара.

— Не дам, — сказал он хрипло.

На мгновение стало тихо.

Даже лес будто прислушался.

Потом первый бандит раздражённо сплюнул и поднял клинок.

— Тогда научим.

Он не успел ударить.

В его шею вошла стрела.

Тонкая, полностью металлическая, без древка и оперения, она больше походила на длинную иглу, чем на обычную стрелу. Удар был таким быстрым и точным, что бандит сперва даже не понял, что случилось. Он дёрнулся, выпустил клинок из пальцев, сделал один бессмысленный шаг и рухнул на колени, хватаясь за горло.

Второй только повернул голову.

И в следующую секунду такая же игла вонзилась ему прямо в висок. Его тело тяжело осело в мокрую траву, нож выпал из руки и глухо стукнулся о корень.

Третий сообразил быстрее.

Он развернулся и бросился бежать, ломая кусты, спотыкаясь на неровной земле, захлёбываясь страхом. Но далеко уйти не смог. Металлическая стрела догнала его и ударила в ногу. Бандит вскрикнул, рухнул лицом в траву и, судорожно хватаясь за землю, попытался отползти прочь.

Только тогда стало ясно, что всё это время на дереве сидела Эмма.

Она спрыгнула легко, почти бесшумно, будто не падала с ветви, а просто сошла по воздуху вниз. Движение было быстрым, точным, без лишней красоты, но в нём чувствовалась такая уверенность, словно высота, ветви и земля давно привыкли ей подчиняться.

А её шляпа, сорвавшись следом, не упала сразу.

Она зависла над тропой, плавно покачиваясь, словно жила собственной жизнью и совсем не спешила возвращаться к хозяйке. Широкие поля медленно кружились в золотых полосах утреннего света, то опускаясь ниже, то будто на миг задерживаясь в воздухе. Казалось, шляпа раздумывала, стоит ли вообще подчиняться обычным законам мира.

Эмма тем временем уже шла к раненому бандиту.

Она была тонкой, быстрой и собранной, с живой прыткостью человека, привыкшего действовать раньше, чем другие успевают испугаться. Тёмные волосы выбивались из-под прядей у лица, фиолетовые глаза смотрели цепко и внимательно. В её тёмно-синем одеянии, украшенном золотой вышивкой и тёмными камнями, было что-то благородное, почти дворцовое. Но сама Эмма казалась слишком энергичной, слишком находчивой и слишком опасной, чтобы быть просто изящной юной ведьмой.

Раненый бандит поднял на неё испуганный взгляд.

— Пощади…

Эмма спокойно подняла руку.

Между её ладонями вспыхнул ярко-голубой свет. Он вытянулся, изогнулся, стал тоньше, ярче — и принял форму лука. Не деревянного, не металлического, а словно сотканного из самой магии: прозрачного, светящегося, дрожащего от внутреннего напряжения. В этот миг использованная стрела дрогнула в шее мёртвого бандита, вышла наружу сама собой и, описав короткую дугу, подлетела к оружию.

Эмма вытянула руку.

Голубая тетива вспыхнула тонкой линией.

Металлическая игла сорвалась вперёд и вошла в третьего бандита с холодной точностью.

Всё закончилось.

Лесная тропа снова замерла в утреннем свете. Только теперь на ней лежали трое мёртвых, а рядом с дрожащим хозяином поля стояла девушка в тёмно-синем наряде — быстрая, находчивая и слишком спокойная для той, кто только что превратила засаду в казнь.

Робин долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на мёртвых, на свою корзину, на ягоды, рассыпавшиеся по земле тёмными пятнами.

— Спасибо, дочка, — тихо сказал он.

— Не за что, дядя.

Он усмехнулся, хотя голос у него всё ещё дрожал.

— Что такая маленькая девочка делает в таких опасных землях?

Эмма подняла бровь.

— Эта маленькая девочка уложила троих мужчин.

— Внушительно, — признал он.

Пока они говорили, шляпа Эммы всё ещё медленно спускалась сверху, покачиваясь в воздухе так неторопливо, будто и вовсе не падала, а решала, когда именно ей вернуться к хозяйке. Она кружила в золотых полосах света, постепенно опускаясь всё ниже. В этом было что-то странно живое, почти капризное.

А потом над ней мелькнула быстрая тень.

Из листвы выскользнуло маленькое волшебное существо — не то птица, не то ящерица. Его гибкое тело переливалось синим, золотым и лиловым, словно было покрыто не чешуёй, а тонкими драгоценными пластинками. Прозрачные крылья вспыхнули на солнце радужным стеклом, длинный хвост изогнулся плавной дугой, а огромные тёмные глаза блеснули живым любопытством.

Зверёк легко подхватил воздух над шляпой, сделал круг и подлетел прямо к Эмме.

Она подняла руку, другой ловко сняла наконец опустившуюся шляпу и, улыбнувшись краешком губ, погладила существо по шее. Тотчас зверёк оживился ещё сильнее: затрепетал крыльями, крутанулся в воздухе, изогнулся всем гибким телом и начал вертеться вокруг её ладони с такой явной радостью, будто не видел её целую вечность.

Робин невольно улыбнулся.

— Милый зверёк.

— Друг и соратник, — сказала Эмма.

— Как тебя зовут, девочка с опасным соратником?

— Эмма. А вас?

— Робин. Приятно познакомиться.

Робин был уже немолод, и тяжёлая жизнь оставила на его лице больше следов, чем сами годы. Седые короткие волосы, густые усы, глубокие морщины у глаз и на лбу делали его взгляд усталым, но не ожесточённым. В тёплых карих глазах сохранялась мягкость человека, который многое пережил, много потерпел, но так и не разучился жалеть других.

Его простая, поношенная одежда пахла землёй, дымом и трудом. Он выглядел не сильным героем из песен, а обычным человеком, привыкшим работать молча, терпеть лишнее и всё равно встречать гостя не подозрением, а тихой добротой.

Робин посмотрел на небо. Солнце уже клонилось вниз, и тени под деревьями становились длиннее. Лес быстро темнел у корней, а поле, ещё недавно золотое и прозрачное, начинало наливаться вечерней прохладой.

— Ночь близится, — сказал он. — Ни деревень, ни городов поблизости нет. Может, останешься у меня? Хижина бедная, но крыша есть.

Эмма оглянулась на тропу, потом снова на него.

— Если вы не против.

— Разве я могу быть против?

К вечеру лес потемнел окончательно, поле легло в серую сырость, а над крышей хижины поднялся тёплый дым.

Внутри было тесно, жарко и спокойно. В очаге потрескивали дрова, по стенам бегали рыжие отблески, а над чёрным котлом поднимался пар, пахнущий мясом, травами и кореньями. Низкий потолок хранил тепло, деревянные стены поскрипывали от ветра, а у двери лежали связки сухих трав и дрова, сложенные аккуратной стопкой.

Эмма сидела за грубым деревянным столом в своём тёмно-синем наряде, слишком изящном для этой простой хижины. Золотая вышивка на вороте и камни на шляпе поблёскивали в огне так, будто ей больше подошёл бы дворцовый зал, чем крестьянская кухня. Пикся устроился рядом, свернувшись блестящим клубком, и время от времени открывал один глаз, если в котле что-то особенно громко булькало.

Робин поставил перед Эммой глубокую миску и налил густого горячего супа. В нём плавали куски мяса, картофель, морковь и зелень. Рядом лёг кусок твёрдого тёмного хлеба.

На первый взгляд могло показаться, что Эмма лишь вежливо поблагодарит и почти не притронется к простой еде.

Но она посмотрела на суп, взяла хлеб — и набросилась на ужин с таким аппетитом, будто не ела несколько дней. Обмакивала хлеб в бульон, быстро отправляла в рот ложку за ложкой, обжигалась, но не останавливалась. Вся её благородная загадочность на время исчезла, уступив место обычному, очень голодному человеку.

Робин едва сдержал улыбку.

Эмма подняла на него взгляд поверх миски.

— Очень вкусно, — серьёзно сказала она.

И тут же потянулась за новым куском хлеба.

— Какая маленькая, а ешь столько, — с мягкой насмешкой сказал старик.

Эмма замедлилась.

— Надеюсь, я вас не объедаю.

— Нет-нет, что ты.

— Я пусть и маленькая, но нуждаюсь в большом количестве энергии.

— И куда же уходит столько энергии?

— Путешественница я. Гуляю миром…

— И охотишься на бандитов.

— Это хобби.

Робин усмехнулся, но в его взгляде появилась серьёзность.

— Что девочку сподвигло на такое занятие? Несвойственное дело для юной девушки.

Эмма покосилась на него.

— А мужчины каждый третий таким занимается?

— Я не об этом.

— Тогда о чём?

— Как твоя семья тебя отпустила?

Эмма на мгновение перестала жевать.

— Нет у меня семьи.

Робин не сразу ответил. Огонь треснул в очаге, и тени на стенах дрогнули.

— После этого и ушла?

— Проницательный.

— Жизнь учит.

Эмма отломила ещё кусок хлеба, но уже не так жадно.

— Я всегда хотела путешествовать. А после смерти родителей у меня не осталось причины оставаться дома.

— А родительское наследие?

— Оставила под присмотром двоюродной сестры. Она умная. Справится.

Она потянулась к котлу и налила себе ещё одну миску супа. Робин продолжал смотреть на неё, и Эмма вдруг чуть смутилась.

— Может, мне всё-таки прекратить?

— Нет-нет, что ты. Ешь на здоровье. В этом доме давно никто так не ел.

Она прожевала, осторожно посмотрела на него.

— А вы тут один живёте?

Робин некоторое время молчал. Огонь потрескивал в очаге, суп тихо кипел в котле, где-то за стеной ветер шевелил сухую траву у крыльца.

— Живу, если это можно так назвать, — наконец сказал он. — Всю мою семью скосила чума. Я тогда отвозил зерно на продажу. Вернулся — а дома уже не было никого.

Эмма опустила ложку.

— Сочувствую.

Он наклонил голову. Молчание продлилось недолго, но стало тяжелее.

— А ты откуда сама? — спросил он затем, будто желая вернуть разговору движение.

— Из далёкого далека. Вы такой страны и не знаете. Если она ещё существует.

Робин посмотрел на неё внимательнее.

— А что ты здесь делаешь, Эмма из далёкого далека?

Она покрутила ложку в пальцах, будто ответ был простым, но всё равно требовал осторожности.

— Несколько лет назад я ступила на путь борьбы против несправедливости и хаоса.

Робин тихо хмыкнул.

— Слишком благородная и взрослая идея для такой юной девушки. Сколько тебе?

— Шестнадцать.

Улыбка сошла с его лица.

— Как моя дочка… была.

Эмма не ответила сразу. Она только опустила взгляд в миску, где в золотистом бульоне медленно плавали листья зелени.

— И теперь помогаешь другим? — спросил Робин тише.

— Можно сказать и так. Но если честно, мне больше нравится охотиться на бандитов.

Робин посмотрел на неё поверх стола. Не осуждающе. Скорее устало.

— Ты хоть знаешь, какая сейчас обстановка в стране?

— Какая? — Эмма подняла глаза. — Я долго провела в лесу. До этого — в горах.

— Анархисты перешли границу и начали грабить страну. Таким, как я, ещё повезло. Они обычно даже не заглядывают в такие хижины: знают, что брать нечего.

— Но те трое нашли.

— Такова их система, — сказал Робин. — Сильный забирает всё, слабый остаётся ни с чем. Они называют это справедливостью. Теперь слабые идут в самые безлюдные места, чтобы найти кого-то ещё слабее. Если бы эти трое получили своё, они потом начали бы грызться между собой за этот несчастный кусок земли.

— А двое проигравших пошли бы грабить кого-то ещё беднее, — сказала Эмма.

— Или вступили бы в армию анархистов, чтобы перейти на новую землю и получить шанс стать сильными.

Эмма посмотрела в окно. За стеклом поднималась луна — бледная, холодная, будто вырезанная из кости.

— Что такое сила? — тихо сказала она. — Всего лишь иллюзия. Инструмент для достижения цели.

Робин покачал головой.

— Жизнь вообще один сплошной инструмент для достижения цели.

— Какая у вас цель?

Он усмехнулся без радости.

— Дожить до утра.

Эмма снова посмотрела на луну.

— Практично.

— А у тебя что запланировано на завтра?

— Есть некоторые планы.

— Тогда ложись спать.

— Спасибо, что приютили. Надоедает спать под небом.

— Это моя благодарность. Но всё же… какие планы?

Эмма повернулась к нему. В её фиолетовых глазах огонь очага отражался маленькими острыми искрами.

— Найти местного лидера анархистов и убить. Начнётся грызня, и они сами друг друга перебьют.

Робин долго смотрел на неё.

— Рискованно.

— Риск — моё второе имя.

— Но зачем?

Эмма открыла рот, но ответ пришёл не сразу. Она снова посмотрела в окно. Луна поднималась выше, и её свет ложился на стекло тонким серебром.

— Сама не знаю, — сказала она наконец. — Два года назад я впервые расправилась с подобными отбросами и почувствовала…

— Удовольствие?

Эмма резко посмотрела на него.

— Облегчение.

Робин не перебил.

— Облегчение для мира, в котором я живу, — продолжила она уже тише. — Людей никогда мало не будет. А мерзавцев всегда много.

— Ты из магической семьи?

— Нет.

— Когда узнала?

— Мои способности прорезались ещё в раннем детстве. Я чуть не сожгла дом, когда хотела подпалить камин руками.

Робин поднял бровь.

— Впечатляющее начало.

— Мама так не думала.

— Учителя у тебя были?

— Нет. Мы жили в небольшом городке. Учителей магии там не нашлось.

— Тогда как ты научилась?

— Книги. Практика. Ошибки. Иногда ожоги.

— Вообще никто не помогал тебе?

Эмма пожала плечом.

— Магия отгоняет людей опасностью.

— Настоящих друзей опасность не спугнёт.

Она усмехнулась.

— Звучит красиво.

— Но ты не веришь.

— Красивые фразы редко помогают выжить.

Робин долго смотрел на неё, будто пытался разглядеть за быстрыми ответами что-то настоящее.

— Неужели ты так и не нашла своё место?

— Моё место там, где нахожусь я. Поэтому моё место везде.

Пикся, свернувшийся рядом у стены, во сне тихо фыркнул и перевернулся на другой бок. Его блестящий хвост дрогнул, крылья сложились плотнее, и через мгновение зверёк снова захрапел тонко и смешно.

Эмма кивнула в его сторону.

— И Пикся. Мы вдвоём покоряем этот мир.

— Одиночество порой сводит с ума, — сказал Робин. — Говорю по личному опыту.

— Я не боюсь одиночества.

— Такую наивную ложь увидит даже слепой. Во всех смыслах.

Эмма прищурилась.

— Я не вру.

— Девочке твоих способностей было бы лучше среди себе подобных.

— Среди мне подобных? Это среди убийц?

— Среди волшебниц, — спокойно поправил Робин. — Среди тех, кто понял бы тебя и оценил по достоинству. Там ты могла бы обрести друзей. А познав дружбу, однажды, возможно, не испугалась бы и любви.

Эмма поморщилась.

— Это не для меня. Я не рождена для семьи, оседлости, воспитания детей и организации быта.

— Любовь не про быт, — сказал Робин мягко. — Она про взаимное чувство, которое греет душу в самые тёмные времена.

— Не люблю лирику.

— Зато она иногда говорит правду.

— Я скоро вернусь.

Эмма резко встала, будто разговор стал слишком тесным, и вышла из дома. Пикся продолжил храпеть, не сочтя её уход достаточно важным событием.

Снаружи ночь была ясной.

Луна стояла высоко и светила так ярко, что тьма не казалась настоящей. Её холодный серебряный свет ложился на крышу хижины, дорогу и верхушки деревьев, вынимая из мрака каждый камень, каждую ветку, каждую полоску тумана. Мир под ней был тихим, ясным и почти нереальным, будто день ушёл, но не сумел забрать с собой свет.

Эмма отошла от хижины и легла прямо на холодную землю, закинув руки за голову. Трава была влажной, но она не обращала внимания. Над ней раскинулось небо — огромное, чистое, полное молчаливого света. Луна смотрела сверху так спокойно, будто видела слишком много чужих дорог, чтобы удивляться ещё одной.

Дверь хижины тихо скрипнула.

— Простынешь, — сказал Робин.

Эмма не повернула головы.

— Я отойти вышла.

— Конечно-конечно.

Он подошёл медленно и сел рядом, не слишком близко, но и не на расстоянии чужого человека. Некоторое время они молчали. Ночь была такой ясной, что тени от деревьев ложились на землю тонкими чёрными линиями.

— Так всё-таки почему ты избрала этот путь? — спросил Робин.

— Я уже всё сказала.

— Нет. Ты сказала достаточно, чтобы я перестал спрашивать. Но не достаточно, чтобы я понял.

Эмма долго молчала.

— Как погибли твои родители? — тихо спросил он.

Она закрыла глаза.

— Убиты анархистами. Они были торговцами. Когда захватившие город анархисты потребовали от них всё, что хотели, родители отказались. Их убили. А потом забрали всё.

Робин не перебивал.

— Что случилось с теми людьми?

— Они праздновали победу в таверне, — сказала Эмма. — Наутро от неё остался только пепел.

— Никто не выжил?

— Абсолютно никто.

— И тогда ты почувствовала то самое облегчение?

— Да.

Робин посмотрел на луну.

— Наслаждение убийством может привести к самому страшному будущему.

Эмма резко повернула голову.

— Это не убийство. Это справедливость.

— Убить человека — значит убить человека, — сказал Робин спокойно. — Причины и оправдания не меняют факта. Почти все убийцы прикрывают своё зверство благими целями, справедливостью, долгом, необходимостью. А те, кто теряет последние моральные ориентиры, уже даже не оправдываются. Просто называют вещи своими именами и идут дальше.

— Я не такая.

— Пока нет.

Эмма сжала губы.

Робин говорил не жёстко, не обвиняя, но именно от этого его слова было труднее оттолкнуть.

— То, что ты делаешь, может быть лучше для мира, — продолжил он. — Но я не уверен, что это лучше для тебя.

— Какое мудрствование для фермера.

Он усмехнулся.

— Одиночество заставляет задумываться о многом. Поверь мне, остаться одному — это не дар и не свобода. Это испытание. Самое страшное из всех, потому что его никто не видит.

Эмма отвернулась обратно к луне.

— Мне удобно одной.

— Сейчас — возможно. Но с годами, когда менять что-то станет поздно, ты поймёшь всю трагедию такого решения.

— Я ещё не старая.

— Поэтому у тебя всё ещё есть шанс на лучшую жизнь.

Она медленно села.

— Моя поездка не отменится.

— Я и не прошу отменять.

— Тогда к чему этот разговор?

Робин поднялся. В серебряном свете его лицо казалось ещё старше, чем при огне очага.

— К тому, что мы всё равно встретимся.

Эмма нахмурилась.

— Как?

Робин только посмотрел на неё — спокойно, почти печально.

— Пора спать.

Он развернулся и пошёл обратно к хижине.

Ответа Эмма так и не получила. Она осталась сидеть под ясной луной, слушая, как где-то в траве шуршит ночная жизнь, и впервые за долгое время не была уверена, что Робин говорил только как простой старик.