Холодная ярость

Ненависть — это самое стабильное топливо во вселенной. Любовь выгорает, страсть проходит, но желание увидеть, как твой враг перестает дышать, может поддерживать жизнь в теле десятилетиями, даже если у тебя отказали почки и совесть.

Мы вошли в «Башню Федерации» не как герои, спасающие мир, а как инфекция, проникающая в открытую рану.

Демин остался внизу, в серверной охраны на минус первом этаже. Старик сказал, что его колени не выдержат марафона по лестницам, а его пальцы принесут больше пользы на клавиатуре, блокируя лифты и отсекая подкрепление «Гончих».

Мы с Еленой остались вдвоем.

Служебная лестница была узким бетонным колодцем, уходящим в бесконечность. Девяносто пять этажей вверх. Пешком. Потому что лифты контролировал Баграмов, и любой, кто войдет в кабину, рисковал либо упасть с высоты трехсот метров, либо задохнуться от газа.

Елена шла первой.

Я смотрел на её спину. На то, как напрягаются мышцы под тонкой курткой, когда она перехватывает пистолет. На то, как экономно и точно она ставит ноги на ступени.

Она знала, что я убил её семью. Я знал, что она знает.

Но мы молчали.

Это молчание было плотным, тягучим, как нефть. В нем можно было утонуть. Обычная женщина кричала бы, плакала, пыталась выцарапать мне глаза. Елена была профессионалом. Она отложила эмоции в папку «Входящие», чтобы обработать их позже. Вероятно, с помощью ножа и моего горла.

Доверие — это валюта, которая имеет хождение только в мирное время. На войне мы платим другой монетой: взаимной выгодой. Я не доверяю ей, она не доверяет мне, но мы оба знаем, что поодиночке умрем быстрее. Это самый крепкий брак на свете — брак по расчету со смертью.

— Двадцатый этаж, — её голос был ровным, лишенным интонаций. Она даже не сбила дыхание. — Впереди шлюз. Проверь сектор.

Она отдавала приказы. Она вела. Я был её инструментом, её «отмычкой» с биометрическими данными. И я был её будущей жертвой.

Я поднял пистолет (трофейный «Глок», снятый с трупа охранника у входа) и проверил лестничную площадку. Пусто. Только мигающая аварийная лампа и надпись «Выход» на стене, заляпанная чем-то бурым.

— Чисто, — сказал я.

Елена прошла мимо меня. В узком проходе наши плечи соприкоснулись. Я инстинктивно напрягся, ожидая удара ножом в бок. Моё тело помнило её обещание: «Я убью тебя медленно».

Она даже не посмотрела в мою сторону. Её взгляд сканировал пространство, игнорируя меня как предмет мебели.

Это пугало больше, чем прямая агрессия.

Если на тебя кричат — значит, видят в тебе человека. Если тебя игнорируют — значит, ты уже списан со счетов. Ты — вещь. А вещи не вызывают гнева. Вещи просто утилизируют, когда они перестают быть полезными.

Мы поднимались выше. Тридцатый этаж. Сороковой.

На сорок пятом мы услышали их.

Звук был похож на то, как если бы стая гиен грызла кости в библиотеке. Чавканье, скулеж, скрежет когтей по ламинату.

— «Гончие», — одними губами произнесла Елена.

Она прижалась к стене и жестом показала мне: «Двое. Справа».

Мы вышли на этаж. Это был опен-спейс какой-то трейдинговой компании. Ряды мониторов, опрокинутые кресла, бумаги, устилающие пол как снег.

Посреди зала, над телом клерка в дорогом костюме, сидели двое.

Они были людьми. Когда-то. Теперь это были горы мышц, накачанные «коктейлем Самойлова» — смесью амфетаминов, анаболиков и блокаторов боли. Их зрачки были расширены настолько, что глаза казались черными дырами. Изо рта капала пена.

Они жрали. Буквально.

Один из них поднял голову. Увидел нас. В его взгляде не было разума. Только сигнал «Цель».

— Огонь, — сказала Елена.

Мы выстрелили одновременно. Я метил в грудь. Елена — в голову.

Моя пуля отбросила тварь назад, но он тут же вскочил. Кевларовый подкожный имплант? Или просто отсутствие болевого порога?

Пуля Елены вошла точно в глазницу второму. Тот рухнул мешком.

Первый «Гончий» зарычал — звук, похожий на скрежет металла, — и рванул к нам. Он двигался неестественно быстро, ломая столы на своем пути.

Я выстрелил еще раз. В колено. Кость разлетелась, но он продолжил бежать, волоча ногу.

— В шею! — крикнула Елена. — У них бронированные черепа! Бей в шею, там артерии!

Тварь прыгнула.

Я не успевал перезарядиться. Я выставил здоровую руку, пытаясь блокировать удар, но масса в сто двадцать килограммов сбила меня с ног. Мы покатились по полу. Вонь гнилого мяса и химии ударила в нос. Его зубы щелкнули в сантиметре от моего лица.

Я пытался достать нож левой рукой. Бесполезно. Он давил меня массой. Его пальцы, похожие на сардельки, сомкнулись на моем горле. Свет перед глазами начал меркнуть.

«Вот и всё», — подумал я отстраненно. — «Меня сожрет не совесть, а пациент моего же терапевта».

Выстрел. В упор.

Голова монстра дернулась, и меня обдало горячим и липким. Хватка на горле ослабла. Туша обмякла на мне.

Елена стояла надо мной. Дымок вился из ствола её пистолета. Она приставила дуло вплотную к шее «Гончего» и нажала спуск.

Она смотрела на меня сверху вниз. В её глазах не было облегчения. Не было вопроса «Ты цел?».

Она смотрела на меня с клиническим интересом. Как хирург, который решает, стоит ли тратить нитки на зашивание трупа.

— Вставай, — сказала она холодно. — У нас график.

Она не подала мне руки. Развернулась и пошла к лестнице, меняя магазин на ходу.

Я сбросил с себя тяжелое тело, вытирая кровь с лица. Она спасла меня. Снова. Зачем?

Милосердие — это роскошь, доступная только богам и идиотам. Профессионал не спасает жизнь, он сохраняет актив. Я для неё сейчас — не человек, а флешка с кодом доступа. Флешки берегут от влаги и ударов, но никто не плачет, если флешка сгорает после копирования данных.

Мы продолжили подъем. Шестидесятый этаж. Семидесятый.

Напряжение росло. Не из-за «Гончих» — мы встретили еще троих и убрали их тихо, используя преимущество в тактике. Напряжение росло между нами.

Я замечал детали. Микроскопические сдвиги в её поведении, которые были бы невидны обычному человеку, но кричали мне, «бывшему» чистильщику, о надвигающейся катастрофе.

1. Дистанция. Раньше, в метро и в коллекторе, она держалась рядом, прикрывая спину. Теперь она всегда старалась быть чуть сзади и сбоку. В «слепой зоне» моего периферического зрения. Позиция для контроля. Позиция для выстрела в затылок.

2. Оружие. Она перестала убирать пистолет в кобуру. Она держала его в руке, даже когда горизонт был чист. И ствол всегда, абсолютно случайно, во время поворотов на лестничных пролетах, проходил по траектории, пересекающей мое тело.

3. Взгляд. Пару раз, когда я оборачивался резко, я ловил её взгляд. Она смотрела не на мое лицо. Она смотрела на мои руки. На карманы. Она оценивала мою боеготовность.

На восьмидесятом этаже мы сделали привал. Воды не было. Мы просто сидели на бетонных ступенях, тяжело дыша.

— Осталось пятнадцать этажей, — сказал я, проверяя патроны. Осталось два магазина.

— Баграмов будет в панике, — сказала Елена. Она сидела на две ступени ниже меня. — Демин сообщил, что наш информационный вирус работает. Биржа рухнула. Люди штурмуют администрацию. Баграмов захочет запустить «Архитектора» раньше. У нас минут двадцать.

— Мы успеем, — я попытался поймать её взгляд. — Лена… насчет того файла…

— Не сейчас, — она отрезала фразу как ножом. — Мы работаем. Личное — после финиша.

— Я просто хочу, чтобы ты знала. Я понимаю твою ненависть. И если ты решишь… потом… я не буду сопротивляться.

Она медленно повернула голову. На её губах появилась странная, кривая ухмылка.

— Ты думаешь, я буду марать руки, Марк? Месть — это блюдо, которое подают холодным, но есть его лучше чужой вилкой.

— О чем ты?

— Ни о чем. Вставай. Пора.

Она встала первой. Проходя мимо меня, она вдруг пошатнулась. Споткнулась о выступ бетона. Я рефлекторно выбросил руку, чтобы поддержать её. На долю секунды мы оказались вплотную друг к другу.

Её рука скользнула по моей куртке. Я почувствовал легкое касание в районе кармана. Она восстановила равновесие.

— Спасибо, — бросила она сухо и пошла вверх.

Я остался стоять, глядя ей в спину. Это было не спотыкание. Елена Волкова, лучшая выпускница «Катарсиса», не спотыкается на ровном месте. Это был маневр.

Ловкость рук — это основа магии и политики. Пока вы смотрите на правую руку, которая машет флагом, левая рука вытаскивает у вас кошелек. Или подкладывает улику.

Я сунул руку в карман куртки. Тот самый, которого она коснулась.

Там что-то было.

Я нащупал маленький, твердый предмет. Гладкий. Холодный.

Я вытащил его на свет.

Это была капсула. Стеклянная ампула длиной в два сантиметра. Внутри плескалась прозрачная маслянистая жидкость. На стекле была маркировка. Синий череп.

Я знал, что это. Виктор показывал мне такие. «Последний аргумент». Цианид калия в модифицированной оболочке. Раскусываешь — и через три секунды наступает паралич дыхания. Смерть без боли. Смерть гарантированная.

Откуда она здесь? В куртке дальнобойщика? Нет. Елена положила её мне в карман секунду назад.

Зачем?

Вариант 1: Это «подарок». Она знает, что нас ждет наверху. Она знает, что шанс выжить — нулевой. Баграмов не будет нас арестовывать. «Гончие» разорвут нас на куски. Она дает мне выход. Легкую смерть, если станет совсем плохо. Это акт… милосердия? Вряд ли. Социопаты не дарят милосердие убийцам своей семьи.

Вариант 2: Это инструмент. Может, это яд для Баграмова? Может, я должен буду подмешать его ему в воду? Нет, бред. Мы идем взрывать эфир, а не травить стариков.

Вариант 3: Это проверка. Или приговор.

Я сжал капсулу в кулаке. Стекло нагрелось от тепла моей ладони.

Она хочет, чтобы я это принял? Или она хочет, чтобы я использовал это на ней, если она будет ранена? Или…

Внезапно в наушнике (мы использовали трофейные рации «Гончих») раздался голос Демина. Он прорывался сквозь помехи.

— Марк… пшшш… слышишь меня?

— Слышу.

— Я вскрыл протоколы охраны пентхауса. Там… пшшш… сюрприз.

— Какой сюрприз?

— Баграмов не один. С ним Самойлов. И еще… Марк, послушай внимательно. Я просканировал тепловизором помещение. Там есть третья сигнатура. Человек, прикованный к креслу.

— Кто?

— Биометрия совпадает на 99%. Это…

Связь оборвалась.

— Демин?!

Тишина.

Я посмотрел вверх, в темный пролет лестницы, где исчезла Елена.

Она дала мне яд. Она знает, кто там, в пентхаусе? Она ведет меня в ловушку?

Я спрятал капсулу в маленький кармашек для зажигалки внутри джинсов.

— Ладно, — прошептал я. — Если это для меня, то я сам решу, когда глотать.

Я перезарядил пистолет. Последний полный магазин.

— Эй, Лена! — крикнул я вверх.

— Тише! — её шепот сверху. — Мы почти пришли. 93-й этаж. Дальше технический лаз.

Я поднялся к ней. Она стояла у металлической двери, срезая замок лазерным резаком (еще один гаджет из её рюкзака).

— Ты ничего не потеряла? — спросил я, глядя ей в глаза.

Она замерла на секунду. Резак перестал жужжать. Она медленно повернула голову.

— Я потеряла всё десять лет назад, Марк. Больше мне терять нечего.

— Я нашел капсулу.

Она не удивилась.

— Хорошо. Береги её. Она может тебе пригодиться.

— Для чего? Чтобы убить себя?

Елена улыбнулась.

— Нет, Марк. Чтобы сделать выбор. Когда придет время, ты поймешь.

Дверь со скрежетом открылась. За ней был коридор, устланный коврами. Пентхаус. Мы были у цели.

Но теперь я знал: главный враг не за этой дверью. Главная загадка шла рядом со мной, сжимая в руке пистолет и мечтая увидеть, как я сгорю.

Мы вошли в пентхаус. Здесь было тихо. Слишком тихо. Роскошь, позолота, панорамные окна с видом на горящий город. В центре огромного зала стоял стол. За ним сидел Баграмов. Он пил вино и смотрел на нас с вежливой улыбкой радушного хозяина. Рядом стоял Самойлов, держа руку на пульте управления. Но мой взгляд приковало не это. В углу, в инвалидном кресле, сидела женщина. Старая, седая, с безумным взглядом. Елена застыла рядом со мной. Её дыхание остановилось. — Мама? — выдохнула она. Женщина в кресле подняла голову и улыбнулась пустой, бессмысленной улыбкой. — Леночка… ты пришла на урок фортепиано? Елена пошатнулась. — Ты сказал, они мертвы! — закричала она, поворачиваясь ко мне. — Ты сказал, что сжег их! — Я… я так думал, — пробормотал я. Баграмов рассмеялся. — О, нет, Марк. Ты действительно поджег дом. Ты выполнил заказ. Но мы вытащили их. Нам нужны были рычаги давления на девочку. Твоя сестра, Лена, умерла в больнице. Отец не выдержал. А вот мама… мама жива. И она здесь. Он нажал кнопку на столе. Вокруг кресла матери поднялось стеклянное ограждение. Герметичное. — А теперь, — сказал Баграмов, — давайте поговорим о выборе. Марк, у тебя в кармане есть капсула. В ней антидот. — Антидот от чего? — спросил я. — От газа, который я пущу в камеру твоей мамы, Лена, через тридцать секунд, — ответил магнат. — Капсула одна. Ты можешь отдать её маме Елены. Или выпить сам, потому что воздух в этой комнате тоже отравлен. Я только что включил вентиляцию. Я посмотрел на Елену. Она смотрела на мать. Я сунул руку в карман. Яд? Или антидот? Или это очередная ложь? Дышать становилось труднее. Воздух приобрел сладковатый привкус миндаля.