Запад: Эхо Графской пристани

   Севастополь на суше казался слишком огромным, слишком величественным и звеняще пустым для тех немногочисленных людей, что в нем остались.
   Когда Гончар и Лика поднялись от плавпричала по широким, изъеденным солеными ветрами каменным маршам Графской пристани, город оглушил их не привычным шумом портовой суеты, а гулкой, вымороженной, почти музейной тишиной.
   Гранитные ступенчатые парапеты, белые классические колоннады и строгие широкие проспекты, когда-то спроектированные под сотни тысяч жителей, парадные марши и чеканящие шаг колонн военных гарнизонов, теперь стояли полупустыми.
   Свежий морской ветер свободно гонял по Екатерининской улице сухие дубовые листья, обрывки старых выцветших плакатов, мелкую ракушечную пыль и сухую соляную крошку.
   Монументальные трехэтажные дома из белоснежного инкерманского камня с фигурными лепными балконами, чугунными решетками и высокими арочными окнами смотрели на акваторию темными, проваленными проемами выбитых стекол.
   Севастополь десятилетиями строился как закрытая, жестко укрепленная военно-морская база, и когда пришло Перемирие, его вычистили практически дочиста.
   Военный контингент, офицерский состав, штабные службы, технические специалисты оборонных заводов и их семьи были эвакуированы организованно, лавинообразно и сплошным потоком.
   В Новороссийск и дальше на восток вывезли абсолютно все, что представляло хотя бы малейшую боевую или материальную ценность, а главное — все, что способно было хоть как-то держаться на воде.
   В городе остались лишь те, кому в буквальном смысле слова некуда было бежать.
   Это было гражданское, бедное население, не связанное с военным ведомством прямыми контрактами и офицерскими пайками: мелкие портовые ремесленники, торговцы с нижнего рынка, обслуживающий персонал немилитаризованной части порта, пенсионеры и семьи без мужчин-военнослужащих.
   — Город выселили примерно на две трети, — Гончар тяжело, размеренно вступил на щербатый, потрескавшийся асфальт Большой Морской, мерно постукивая своей тростью о сухие камни. — Те, кто остался на суше, ютятся исключительно в нижних этажах и цоколях. Наверх воду ручным насосом не подашь, дрова на четвертый или пятый этаж таскать спина отвалится, да и зимние ветры там выбивают последние фанерные щиты из окон.
   Контраст между организованным плавучим миром бухты и застывшей сушей бросался в глаза на каждом перекрестке.
   На воде у Гончара кипела строгая, жестко организованная и спаянная судовым уставом жизнь ремесленников, где каждый человек был намертво привязан к судовой вахте, пекарне, насосу или дизельному генератору.
   На суше же рассыпанные по огромным пустующим кварталам люди жили обособленно и разрозненно.
   Возле бывших советских гастрономов, книжных магазинов и аптек дымили самодельные очаги, сложенные из выбитых из фасадов инкерманских блоков и кирпича.
   — Эй, Вячеслав Петрович! — окликнул их от дверей бывшего гастронома пожилой усатый мужчина в промасленной стеганой душегрейке, перед которым на перевернутом деревянном ящике лежали пласты серой соляной корки и связки сушеной хамсы. — Кабель медный на замену есть? Или, может, уголь с дебаркадера остался?
   — Завтра Степан на катере привезет полмешка мелкого антрацита, — откликнулся Гончар, приостанавливаясь. — А ты, Николай, заготовил рыбу?
   — Заготовил, Петрович, — вздохнул торговец, поправляя меховую шапку. — Да только на суше покупатель тощий. У людей из ценностей только старый гардероб да посуда. Вчера за ведро соли и вязанку хамсы мне предлагали настенные часы с боем. На что мне часы? Их в печку не бросишь и на хлеб не намажешь.
  
   Они пошли дальше, поднимаясь по склону к Матросскому бульвару.
   Несмотря на наглядную бедноту и запустение, Запад в целом не выглядел обреченным или погибающим.
   В отличие от Востока, задыхавшегося в Керчи без угля и полностью зависимого от смертельно опасных контрабандных рейсов через бурлящий Пролив, здесь ощущался совсем иной, куда более устойчивый запас прочности.
   На севере, за Качей и Салгиром, исправно давали ток уцелевшие ветровые генераторы Тарханкутской станции, снабжавшие базовой энергией ключевые узлы и насосы.
   Сакские и Сасыкские озера обеспечивали колоссальный и стабильный ресурс соли — главного экспортного товара всей эпохи, за которым со всей степи и из крымских предгорий тянулись воловьи и конные караваны.
   А богатые степные районы давали стабильный приток зерна, крупы и соломы, отчего в Севастополе не знали того отчаянного, голодного безумия, что постоянным призраком висело над подвалами Керченской артели.
   Здесь не было детских гильзовых бирж, жестоких стычек за ржавый швеллер и лихорадочной борьбы за каждый метр земли. Был лишь огромный, опустевший каменный каркас города, который оставшиеся люди медленно и без паники обживали с самых нижних ярусов.
   — На Востоке в Керчи люди каждый день выдумывают, как протянуть до следующего вечера, — заметно тише произнесла Лика, глядя на старуху, которая спокойно заваривала сушеный чабрец на железной печурке прямо возле арки с роскошными ионическими колоннами. — Там жизнь похожа на постоянный бой. А у вас тут все идет медленно, но ровно.
   — У Запада просто есть ресурс, девка, — ответил Гончар, сворачивая в сторону Нахимовского проспекта. — Соль, ветряки и глубокая, защищенная вода. На таком фундаменте можно держаться годами, если не суетиться, не паниковать и не ждать, что завтра за тобой приплывет адмиральский катер с бесплатным пайком.
   Они поднялись на вторую террасу, где между полуразрушенными зданиями бывшего штаба стоял пустующий пятиэтажный жилой дом.
   Из окна первого этажа валил густой, сизый дым сосновых дров. На балконе стояла пожилая женщина в аккуратной вязаной шали и аккуратно развешивала на веревке выстиранные салфетки.
   — Здравствуйте, Вячеслав Петрович, — сверху донесся ее чистый, интеллигентный голос. — Как там наша Южная бухта сегодня? Не замерзает?
   — Рано еще замерзать, Елена Сергеевна, — поднял голову Гончар. — Как ваши книги? Печку не ими топите?
   — Что вы! — женщина приложила руку к груди. — Я лучше сухую акацию во дворе пилить буду, чем хоть один том из домашней библиотеки в топку брошу. Вчера вот перечитывала путевые заметки об исследовании Крыма. Если вашим людям на Поющем нужны будут книги для детей — приходите, у меня весь второй этаж размечен под читальный зал.
  
   Гончар кивнул ей и повернулся к Лике:
   — Вот видишь? Бывшая учительница литературы. В Новороссийск не поехала, хотя племянник-капитан звал. Сказала, что кто-то должен остаться охранять городские библиотеки и архивы. На суше таких людей много. Они не умеют варить сталь или перебирать дизели, но без них эти белые дома превратились бы в простые пещеры.
   Чуть дальше по улице, в бывшем здании Военно-морского собрания с облупившейся золоченой лепниной, разместилась артельная мастерская по пошиву и ремонту обуви. Из высоких арочных окон, где раньше гремели оркестры и устраивались офицерские баллы, теперь доносился мерный, тяжелый стук сапожных молотков и запах горячего сапожного вара. Старый котельщик с судоремонтного завода, потерявший правую руку еще до Перемирия, приспособил под затяжные станки массивные дубовые столы из бывшего адмиральского кабинета. Здесь же, прямо у дверей, стояли деревянные кадки с пресной водой, которую раз в день привозил на конной повозке водовоз с Черной речки. В этом месте люди суши пересекались с миром бухты: за новую пару парусиновых чувяков или подбитый железом каблук сапожники получали от Гончара вяленую рыбу, судовую ветошь и керосин для ламп. Суша перерабатывала остатки прошлых богатств, медленно, с достоинством приспосабливая пышные военные палаты под простую и суровую коммунальную нужду.
   Проходя мимо величественного здания Покровского собора, чьи голубые купола слегка потемнели от гари и соленых туманов, Лика заметила, как на широком мощеном дворе выстроилась аккуратная цепочка из телег. Крымские крестьяне из Бахчисарайского района и с бельбекских садов привезли на обмен сушеные яблоки, мешки с ячменной крупой, тыквы и тяжелые круги спрессованного овечьего сыра. Здешняя торговля не напоминала шумную и отчаянную керченскую барахолку, где каждый крик казался последним криком перед смертью. В Севастополе торговались сдержанно, почти молча: мешок соли с Сакских озер ценился ровно на два мешка зерна, а пара кованых судовых гвоздей ходила наравне с серебряной монетой. Соль и зерно создавали здесь тот самый невидимый баланс, который удерживал город от окончательного распада. Это не было довоенным процветанием — это была суровая, расчетливая стабильность, где каждый человек знал свое место и реальную цену своего труда.
  
   Они вышли на широкую смотровую площадку прямо над Южной бухтой, откуда открывался потрясающий панорамный вид на мертвые и живые корабельные туши.
   Гончар оперся обеими руками на бронзовый набалдашник трости и долго, не мигая, смотрел на серую, затянутую мазутной пленкой воду.
   — Пал Саныч твой очень любит красивые, громкие слова писать, — вдруг произнес он, и в его суровом голосе впервые проскользнула глубокая, едва уловимая теплота. — Помню, как он в первый раз приехал на наш судоремонтный завод. Давно это было, еще в мирные годы, я уж и не вспомню, за сколько лет до Войны. Молодой был, в отутюженном черном френче, с новеньким планшетом и блокнотом в кожаном переплете. Газета Знамя отправила его делать большой развернутый очерк о модернизации наших плавучих доков и ремонте крейсеров. Он тогда целый месяц у меня в третьем цеху проторчал. Все допытывался у рабочих и инженеров, в чем заключается высшая поэзия металлической заклепки, свежего сварного шва и швартовного кнехта.
   Лика чуть улыбнулась, представив молодого Пала Саныча:
   — Пал Саныч и сейчас абсолютно такой же. Для него каждая новость или событие — это манифест, сноска в историю и призыв к действию.
   — Вот-вот, — суховато хмыкнул Гончар. — Целый месяц он вокруг моих доков ходил, пафосные фразы в тетрадку записывал про стальной щит Родины, морскую славу и непреклонную победу человека над морской стихией. А я слушал его, слушал, а потом говорю: ты, корреспондент, не пиши про щит и славу. Ты пиши правду. Пиши, что у меня на третьем плавдоке донный клапан стерся на два миллиметра, насосы дышат на ладан, и если этот клапан завтра не залить баббитом и не отшлифовать руками, то твой стальной щит вместе с доком и двумя эсминцами сядет на ил за четыре минуты.
   Гончар перевел дыхание и тихо продолжил:
   — Он тогда впервые свой планшет закрыл, карандаш отложил и сел с нашими слесарями за промасленный чертежный стол. Три дня сидел, чертежи разглядывал, мазут с пальцев ветошью сдирал. И понял тогда главный закон: мир держится не на красивых лозунгах и газетных передовых, а на точном допуске в полмикрона и вовремя затянутой гайке.
   — Но вы же все равно подружились? — спросила Лика.
   — Подружились, — кивнул Гончар. — Потому что мы с ним, хоть и разные, но из одной редкой породы. Мы оба верим, что если человек бросает свое дело, не доводит чертеж или статью до конца, то на месте его трудов мгновенно вырастает сорная трава и запустение. Саныч словом торгует и словом людей греет — ему нужна трибуна, газетный тубус, типографская краска и читатель. А я привык весить жизнь сухим, жестким расчетом. На сколько суток работы хватит солярки в цистерне, какой процент износа у гребного вала, выдержит ли сосновый мосток удар штормовой волны при норд-осте. Без его слова люди унывают, а без моего расчета — тонут. Вот и получается, что мы два крыла одной птицы.
  
   Они пошли дальше по краю обрыва, где старый чугунный парапет был выломан и унесен в мастерские на переплавку.
   — А когда пришел приказ о выводе флота? — осторожно спросила Лика, всматриваясь в его суровое, покрытое глубокими морщинами лицо. — Вам ведь предлагали эвакуацию?
   Гончар тяжелым, долгим взглядом окинул безмолвную акваторию бухты.
   — Предлагали, — тихо сказал он. — Я на этом заводе сорок лет проработал. Каждую металлическую секцию, каждый подводный шов на этих эсминцах и сторожевиках знал как свои собственные пальцы. Приказ о Перемирии и выводе пришел ночью. Военных погрузили жестко, строго по оперативным спискам: офицеры, техники, личный состав, архивы, семьи. На причалах стоял страшный гул от работающих дизелей. Наш старший морской начальник лично сувал мне эвакуационный лист в руки. Говорил: поехали, Вячеслав Петрович, на Кавказе или в Новороссийске такие корабелы на вес золота ценятся, жилье дадим, оклад.
   — И почему вы не пошли на трап катера?
   Гончар молчал очень долго. Осенний ветер ерошил его густые седые усы, бросая в лицо сухую пыль и мелкие брызги с набережной.
   — А кто-то же должен был остаться присматривать за всем тем, что они бросили, — с глубокой, нерушимой твердостью произнес он.
   И в этих простых словах Лика с внезапной, щемящей сердце четкостью услышала далекое эхо своего собственного отца, который точно так же отказался бросить руины керченского маяка и ступить на палубу последнего уходящего катера.
   — Нельзя просто завести двигатели, отрубить швартовы и сделать вид, будто за твоей кормой ничего и никогда не было, — продолжал Гончар. — Здесь у меня на Братском кладбище на Северной стороне дед лежит, отец и жена. Здесь заводы и доки, которые мы собственными руками строили и восстанавливали. Если бы все мастера и рабочие ушли на тот последний катер, этот город через месяц разворовали бы на металл, спалили и превратили в дикое поле. Военные ушли — и официальный флот кончился. А железо, станки, корабли и простые люди остались. И кому-то надо было связать их воедино, чтобы они не пожрали друг друга в борьбе за ржавый гвоздь.
  
   Они медленно спустились по широким пролетам назад, к белоснежной колоннаде Графской пристани, где сухой береговой ветер смешивался с горьковатым запахом судового топок и мокрой пеньки. Отсюда, от самой границы суши и воды, Севастополь уже не казался мертвым или брошенным. Он напоминал огромный, застывший в камне корабль, вставший на вечный прикол у родного берега. Верхние палубы этого корабля — пустые парадные улицы и штабные корпуса — пустели и выдувались ветром, но в нижних трюмах, у самого уреза воды, кипела настоящая, упрямая жизнь. Там дымили камбузные трубы, стучали молотки и звенели якорные цепи. Город не умер — он просто сжался до границ рабочего плавпричала, сосредоточив всю свою силу и память в мускулистых, покрытых мазутом руках тех нескольких сотен ремесленников, что отказались уходить на последний эвакуационный катер.
   Они медленно пошли обратно к Поющему фрегату.
   Огромный каменный город вокруг них безмолвствовал, но в этом безмолвии больше не было мертвенной или пугающей глухости.
   Внизу, в глубокой Южной бухте, ровно дымили трубы Поющего фрегата, на плавучих доках ритмично стучали тяжелые молотки, и этот живой ритм работы казался единственной настоящей, надежной опорой среди огромного, изменившегося мира.
  
   Из записей Лики. Занесено в дневник на ютовой палубе сторожевого корабля «Сметливый», Севастополь.
   «Сухопутный Запад умеет хранить молчание. На суше Севастополь кажется огромной белой декорацией, из которой вывели основные гарнизоны, оставив только немногочисленных жителей. Пустые проспекты и монументальные площади, рассчитанные на стройные колонны, гулко отзываются на каждый шаг. Но здесь нет того отчаянного, лихорадочного выживания, что душит наш Восток. У Запада есть своя невидимая, но прочная подушка безопасности: ветряки Тарханкута дают базовый свет, Сакские озера — ценнейшую соль, а степные районы — зерно и хлеб. Они живут беднее, чем в прошлую эпоху, но эта бедность устойчива, спокойна и не знает голодной паники. Но главное отрезвление ждало меня в разговоре с Гончаром на Матросском бульваре. Я смотрела на него и видела своего отца, который точно так же отказался ступить на трап последнего катера в Керчи. Гончар не верит в газетный пафос и громкие лозунги Пала Саныча — он измеряет жизнь точностью зазоров, запасом солярки в тоннах и надежностью швартовного троса. Но именно на таких молчаливых стариках, отказавшихся бросить свои ржавые доки, книги и могилы близких, сегодня и держится вся эта земля. Военные ушли, унеся с собой знамена, карты и приказы, а мастер Гончар остался — чтобы превратить брошенные корабли в единственный живой и теплый дом для тех, кому больше некуда идти».