Запад: Мир на плаву

  Севастопольская бухта встречала утро не привычным ласковым шумом прибоя и не криками чаек, а сложным, плотным, глухим гулом, который проникал сквозь толстые стальные переборки плавдока.
   Это был гул живого, но заковавшего себя в металл человеческого улья. Где-то внизу, у самого уреза темной мазутной воды, ритмично стучали тяжелые молотки по заклепкам. В глубине соседнего отсека со свистом стравливали избыточный пар из кустарных котлов. Визжали ручные пилы по дереву, а время от времени над акваторией раздавались сочные, раскатистые, привычные к штормам команды вахтенных.
   Когда Лика вышла на ютовую площадка плавдока вслед за Гончаром, перед ней раскрылся совершенно иной, незнакомый Крым.
   На Востоке, в Керчи, люди изо всех сил держались за сушу, с опаской озираясь на бурлящий Пролив и выстраивая жизнь в подвалах и на руинах древних заводов. В степи люди буквально врастали в соль, супесь и сухой бурьян, пытаясь укрыться от бесконечного ветра.
   Здесь же, на Западе, флот и город слились в единый, монолитный организм. Обрывистые белые берега Южной бухты сжимали гладь воды, а на этой воде, перекрывая всю акваторию от Инкермана до графитчиковых причалов, стоял огромный, застывший город из железа.
   Гончар шагал по доскам плавпричала уверенно, постукивая своей тяжелой дубовой тростью с бронзовым набалдашником. Он вел Лику мимо бесконечной, витиеватой вереницы списанных судов, связанных между собой толстыми стальными тросами, пеньковыми швартовами и сварными переходными мостками.
   — Смотри под ноги и учись слушать, девка, — сказал Гончар, не оборачиваясь и слегка придерживая потертую фуражку от пронизывающего норд-оста. — Когда-то в Керчи Штурман учил тебя читать течение и мели в Проливе, а я научу тебя понимать, как дышит и живет сталь. У нас тут своя география, свои улицы и свой жесткий закон.
   Он приостановился, указал тростью на изрезанную линию берега и продолжил:
   — Степняку нужна земля и чеки, керчанину — переправа и руда, а севастопольцу подавай надежный корпус, ровный киль и глубокую воду. Мы не бежали в горы и не прятались по инкерманским штольням, когда все рухнуло. Мы просто перебрались на корабли.
  
   Каждый корабль в этой огромной плавучей связке превратился в отдельный городской квартал или специализированный цех.
   На палубах старых сухогрузов, рудовозов и нефтеналивных барж дымили десятки кустарных труб, сваренных из кровельного железа и обрезков бурильных труб. Из открытых трюмных люков доносился стук слесарных инструментов, скрежет металла и гулкие человеческие голоса.
   Межбортовые пространства были перекрыты тяжелыми деревянными щитами из толстой сосновой плахи, а над ними, словно бельевые веревки в старых севастопольских двориках, тянулись сотни пучков электрических кабелей, армированных шлангов и тонких медных трубок.
   — Посмотри налево, в сторону Корабельной стороны, — Гончар облокотился на леера. — Там в ряд стоят три больших плавмастерских типа ПМ-56. Это наш промышленный центр. Там стоят токарные и фрезерные станки, там отливают бронзовые втулки и перебирают дизели.
   Он перевел трость правее, где у стенки замерло длинное белое судно с полустертыми красными крестами на бортах:
   — А вон то судно — бывший госпиталь Енисей. Там наш медицинский центр. Все врачи, фельдшеры, операционные и фармацевты собраны на его верхних палубах. Там стерильно, там работают малые судовые опреснители и есть запас лекарств. Если кто на плавдоках ногу сломает или легкие застудит — везут прямо туда.
   На самых нижних ярусах кораблей, ближе к ватерлинии, размещались кузницы, слесарные и котельные мастерские. Выше, в бывших кубриках и офицерских каютах, люди обустроили жилье.
   В круглой меди иллюминаторов виднелись самодельные занавески из мешковины, засушенные пучки степного чабреца и горькой полыни, а кое-где даже глиняные горшки с яркой зеленью.
   — На суше сейчас ветры да ракушечник, каменный дом натопить тяжело, все тепло сквозь трещины и пробоины выдувает, — пояснял Гончар, пока они медленно продвигались по мосткам. — А здесь у нас выстроена своя общая теплосеть. Один дизель-генератор на три корпуса крутит динамо-машину, кустарные котлы греют воду, а стальные отсеки держат тепло крепче любого инкерманского камня. На дебаркадерах у нас сидит Совет и работает главный обменный пункт, а в сухих доках латают насосы, перебирают форсунки и делают жестяную посуду для всего района.
  
   Они подошли к длинному, хищному кораблю с зауженным носом, высокими надстройками и двумя наклоненными назад трубами, застывшему у главного плавпричала.
   Его серый борт с выцветшим, практически смытым соленой водой бортовым номером покрывала мелкая рыжая сетка ржавчины, но сам силуэт все еще был полон старого боевого могущества и стремительности.
   — Пришли, — Гончар остановился, оперся на трость и поднял голову к высокому форштевню. — Это «Поющий фрегат». Официально — сторожевой корабль «Сметливый». Наш флагман, наша крепость и наш самый большой жилой дом. Прозвище свое он получил еще в прошлую эпоху, когда его газовые турбины на полном ходу пели на всю бухту высоким, чистым свистом. Нынче турбины молчат, но имя за кораблем осталось. Здесь ты и будешь жить, пока не соберешь свой материал для газеты.
   Они поднялись по узкому, слегка качающемуся трапу на ютовую палубу.
   Внутри корабля кипела своя, строго распределенная и заведенная годами жизнь. Узкие броневые коридоры, выкрашенные еще советской светлой эмалью, превратились в настоящие жилые улицы. На металлических дверях бывших кают висели жестяные таблички с выбитыми номерами и фамилиями жильцов.
   Возле каждого трапа стояли противопожарные баки с водой и ведра с песком, а на переборках висели аккуратные рукописные правила распорядка.
   У главного офицерского трапа их встретил коренастый, широконосый мужчина лет пятидесяти в засаленном стеганом ватнике и старой морской фуражке без кокарды. В руках он держал массивный медный манометр и разводной ключ.
   — Степан, принимай жильца, — окликнул его Гончар. — Это Лика, корреспондент с Восточного хаба. Прибыла с соляным караваном, привезла бумаги и личное слово от Пала Саныча. Поселишь ее в офицерском отсеке, где сухо, настил не течет и печка близко.
   Степан медленно вытер масляные, въевшиеся сажей пальцы о ветошь и внимательно, без спешки оглядел Лику.
   В его взгляде не было ни степной диковатой настороженности, ни керченской суровости, а только спокойное, чуть ироничное достоинство человека, привычного к долгим автономным походам и жесткой дисциплине.
   — Из Керчи, значит? — переспросил Степан, поправляя козырек фуражки. — Ну, проходи, газетчик. Я Степан, бывший старшина котельной команды. Теперь вот за отопление, водопровод и общую безопасность на Поющем отвечаю. Места у нас строгие, но теплые и сухие.
   Он поднял палец вверх и наставительно добавил:
   — Корабельный устав соблюдаем свято. На палубах не сорить, курить исключительно на юте с подветренной стороны, открытые свечи без подсвечников и закрытых фонарей не жечь. За нарушение — три дня общественных работ на угольном дебаркадере или прочистка дымоходов.
   Степан провел Лику по крутому металлическому трапу вниз, на вторую палубу, и показал ее каюту.
   Это было небольшое, но очень ладное помещение с двумя двухъярусными койками, оснащенными высокой штормовой доской, прикрученным к полу письменным столом с зеленым сукном и круглым иллюминатором, из которого открывался вид на всю Южную бухту и противоположный северный берег.
   В углу каюты тихо и уютно потрескивала небольшая чугунная буржуйка, обложенная красным огнеупорным кирпичом, а ее труба уходила прямо в бывшую вентиляционную шахту корабля.
   — Раньше тут старший лейтенант, командир ракетно-артиллерийской боевой части жил, — рассказал Степан, пока Лика с наслаждением сбрасывала с плеч тяжелый, натерший лямками кожаный рюкзак. — А теперь у нас на Поющем живет почти пять десятков семей.
   Он подошел к иллюминатору и постучал по толстому стеклу:
   — На самой нижней палубе, где раньше был погреб боезапаса, устроили общую пекарню и склад крупы. На юте под брезентовым тентом оранжерея — женщины в ящиках из-под снарядов лук, укроп и петрушку выращивают. В бывшем адмиральском салоне у нас обустроен детский сад и школа для младших.
   — А как же вода и свет? — спросила Лика, разглядывая прикрученную к стене настольную лампу.
   — Каждая каюта на строгом учете у Совета, — ответил Степан. — Воду поднимаем ручным крыльчатым насосом из цистерн два раза в день, по два ведра на человека. Свет дают по часам — вечером на три часа, когда запускаем малый дизель на стояночной барже. Жить можно, если голову на плечах иметь и порядок уважать. У нас в Севастополе на руины на суше никто не рвется. На суше ты сам по себе, против ветра и банд, а на корабле ты в экипаже. Один зазевался, люк не задраил — весь корпус потек или угорел.
   Степан ушел проверять давление в отопительной магистрали, а Лика осталась в каюте.
   Она провела ладонью по гладкой, выкрашенной серой краской стальной переборке, присела на застланную шерстяным одеялом койку и прислушалась.
   Корабль слегка, едва ощутимо покачивался на мазутной воде бухты, и этот мерный, еле уловимый ритм успокаивал лучше любого снотворного. В переборках тихо отзывался гул далеких мастерских, а где-то за стеной слышался детский смех и звук закипающего чайника.
  
   Ближе к полудню Лика вышла на верхнюю палубу, чтобы осмотреться и пообщаться с людьми.
   Возле судовой пекарни, обустроенной в бывшем хозяйственном отсеке, стоял густой, забытый запах свежевыпеченного ржаного хлеба с примесью толченых сушеных отрубей. Здесь копошились женщины в теплых платьях и мужских морских кителях поверх них. Они раскладывали по деревянным лоткам горячие, тяжелые буханки.
   Одна из них, женщина с усталым, но приветливым лицом по имени Анна, вытерла лоб, испачканным мукой, и протянула Лике еще горячую горбушку.
   — Бери, девка, ты с дороги, — улыбнулась Анна. — Степан сказал, ты из самой Керчи добралась. Наверное, думала, у нас тут одни бандиты да ржавое железо остались?
   — Я и не знала, чего ожидать, — честно ответила Лика, принимая хлеб и ломая его пополам. — В степи говорят, что Севастополь вымер и превратился в кладбище судов.
   — Степь много чего болтает, потому что воды бояться привыкли, — вмешался стоявший рядом пожилой мужчина с густыми седыми усами, бывший судовой электрик, а ныне главный наладчик пекарных печей. — Кладбище — это когда железо просто так в воде гниет и его на куски режут. А у нас каждый корпус работает.
   Он указал рукой на идущую вдоль борта стальную трубу:
   — Вот эта печь у нас от корабельного котла запитана, муку нам соляные караваны с севера везут в обмен на судовые запчасти, инструмент и переработанную рыбу. Гончар наш смог объединить тридцать судов в один кулак. Корабли нас греют, защищают от ветра с моря и дают работу. Пока у нас есть дизель, сварка и свежий хлеб — мы не просто выживаем, мы держим город.
   Чуть дальше по палубе Лика встретила высокого человека с худым лицом и глубокими морщинами вокруг глаз. На нем был чистый, хоть и сильно потертый медицинский халат, накинутый поверх шерстяного свитера. Это был доктор Григорьев, бывший начальник медицинской службы бригады надводных кораблей.
   — Наш главный корреспондент? — улыбнулся Григорьев, озираясь на проходящих мимо матросов. — Добро пожаловать на Поющий. Если будет нужно обработать ссадины или проверить легкие после степного ветра — милости прошу в бывшую амбулаторию. У нас там даже стоматологическое кресло работает, от ручного привода.
   — Доктор, а как вам удается удерживать порядок в таком огромном плавучем доме? — спросила Лика, опираясь на планширь.
   — Главное — это санитария и дисциплина, — серьезно ответил Григорьев. — Когда рухнула центральная система, первая опасность была не в холоде, а в болезнях. Мы сразу ввели жесткий режим: вся вода только кипяченая или из опреснителя, стирка белья по графику на борту плавбазы, осмотр кают каждую субботу. На суше в руинах люди быстро теряют человеческий облик, потому что там нет рамок. А корабль сам заставляет тебя быть человеком. Если ты не убрал за собой каюту или бросил ветошь с мазутом у печки — ты создаешь угрозу для всех пятисот человек, живущих на бортах наших судов.
   Лика долго ходила по коридорам и палубам Поющего фрегата, записывая в блокнот деталь за деталью.
   Она видела, как в бывшей кают-компании офицеров старшие дети учили младших грамоте по сохранившимся советским учебникам и морским картам. Она видела, как в бывшем торпедном отсеке слесари натачивали топоры и ковали скобы для ремонта деревянных мостков.
   Здесь не было хаоса или уныния. Люди жили плотной, сложной, но глубоко осмысленной трудовой коммуной, где каждый человек — от пекаря до вахтенного электрика — четко знал свое место и выполнял свою ежедневную задачу.
   К вечеру над бухтой поднялся густой, сырой туман, пришедший со стороны открытого моря.
   Белые берега Южной бухты растворились в этой молочной дымке, и казалось, будто весь плавучий город оторвался от земли и дрейфует в безбрежном пространстве. На палубах эсминцев, транспортов, плавдоков и дебаркадеров один за другим загорались редкие, тусклые огоньки желтых электрических ламп, керосинок и масляных фонарей.
   Севастополь не был похож ни на суровый, торгово-артельный Керченский пролив, ни на дикую, замкнутую в себе соляную степь. Это был закрытый, спаянный железной дисциплиной, общей палубой и памятью мир, где люди научились сохранять человеческий уклад внутри остывших боевых кораблей.
   Лика вернулась в свою каюту, зажгла масляный фитиль на письменном столе, достала из рюкзака свежую тетрадь и стала быстро записывать первые наблюдения, пока в окнах кают соседних судов горел вечерний свет.
  
   Из записей Лики. Занесено в дневник в каюте № 14, сторожевой корабль «Сметливый», Южная бухта.
   «Наш Восток живет постоянной надеждой на переправу и сухопутную дорогу, степь живет выживанием от сезона к сезону, а Севастополь научился жить на глубокой воде. Здесь нет привычных улиц — вместо них броневые коридоры, трапы и штормовые леера. Вместо каменных домов — стальные отсеки, хранящие тепло мазутных печей и кустарных котлов. Но главное отличие этого края не в металле и не в боевых кораблях. Особенность Севастополя — в его людях. Они не называют себя беженцами, погорельцами или вынужденными переселенцами. Для каждого из них — будь то бывший кочегар Степан, пекарь Анна, доктор Григорьев или мастер Гончар — эти списанные и прижатые к причалам корабли остаются кораблями, а не просто кучей металлолома. Они сохранили вахтенные журналы, судовые часы, дежурства по палубе и строгий порядок. Поющий фрегат больше не режет носом морскую волну и не выходит на боевую службу, но он дает кров, тепло и работу сотням людей, удерживая их от одичания и распада. Моя новая каюта пахнет старой корабельной эмалью, сушеным степным чабрецом и горячим железом от буржуйки. Здесь, на Поющем, я впервые за много недель длинного пути чувствую себя не бездомным бродягой без крова, а пассажиром, взятым на борт надежного и крепкого судна. Завтра Вячеслав Петрович Гончар обещался рассказать мне свою историю — как собирался этот плавучий мир в те дни, когда рухнул фронт и флот остался без приказа».