Таки да, я влюбился
Одесса. Июль 2009 года.
В июле Одесса жила по собственным законам.
Первый гласил: если на улице тридцать пять градусов, это ещё не жара, а так, небольшая разминка перед августом.
Второй: если соседка спросила, куда ты идёшь, отвечать «по делам» бесполезно. Она всё равно выяснит, с кем, зачем и почему ты вчера вернулась домой в половине одиннадцатого.
И третий: если в твоей жизни появился симпатичный светловолосый парень, который пишет тебе с самого утра, лучше сразу попрощаться со спокойствием.
Особенно если парень этот — Александр. Девятнадцати лет. Ростом под метр девяносто.
С голубыми глазами, кулинарными амбициями и способностью нести такую восхитительную чушь, что иногда хотелось одновременно его поцеловать и придушить.
Анастасия пока предпочитала первое. Хотя второе тоже периодически рассматривала.На четвертый день их знакомства Ал прислал сообщение в восемь часов утра.
«Доброе утро, Стейси. Ты проснулась?»
Настя, разумеется, не проснулась. Поэтому сообщение осталось без ответа. В восемь двадцать три пришло следующее.
«Я так понимаю, спящую красавицу не разбудить».
В девять десять:
«Стейси, я начинаю переживать. Вдруг тебя похитили?»
В девять сорок пять:
«Если похитили, моргни два раза».
В десять семнадцать:
«Ладно, если похитили, передай похитителям, что выкуп у меня небольшой. Но могу приготовить ужин».
Настя открыла глаза в одиннадцать. Прочитала переписку. И расхохоталась в подушку.
«Ал, ты больной»
Ответ пришёл почти мгновенно.
«ЖИВАЯ!»
«К сожалению для тебя».
«Стейси, я уже собирался подавать заявление в милицию».
«О чём?»
«О пропаже девушки, которая вчера меня целовала, а сегодня делает вид, что мы незнакомы».
Она улыбнулась.
«Может, мне не понравилось?»
«Тогда зачем ты вчера целовала меня ещё три раза?»
«Проверяла».
«И как результаты исследования?»
Настя задумалась. Потом написала:
«Требуются дополнительные испытания».
Телефон зазвонил через пять секунд. Она ответила, всё ещё смеясь.
— Ал, ты ненормальный.
— Доброе утро, женщина, которая разрушает мою психику.
— Какую психику? У тебя её отродясь не было.
— Ой, Стейси, не начинай. Я с утра человек нежный.
— Ты с утра человек надоедливый.
— Так шо, увидимся сегодня?
Она перевернулась на спину.
— Не знаю.
— В смысле?
— У меня дела.
— Какие?
— Важные.
— Стейси, ты можешь конкретнее? Я должен понимать масштаб конкуренции.
— Я собиралась рисовать.
— Прекрасно. Рисуй.
— И?
— А я буду сидеть рядом и мешать.
— Ал!
— Ну хорошо, не мешать. Молчать буду.
Настя фыркнула.
— Ты?
— А шо?
— Молчать?
— Да.
— Александр, ты вчера сорок минут рассказывал мне историю о том, как твой сосед перепутал кошку с пакетом картошки.
— Во-первых, история была интересная. Во-вторых, кошка действительно была толстая.
— Господи…
— Так что, Стейси?
Она помолчала.
— Ладно. Только ненадолго.
— Конечно.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
— Часа на два.
— Само собой.
В тот день они провели вместе семь часов.
Ал появился возле её дома в половине первого. С двумя порциями мороженого. Одну держал в правой руке, вторую — в левой, а на лице у него было выражение человека, который только что совершил нечто исключительно благородное.
Настя вышла из подъезда в легких шортах, белой майке и с волосами, собранными в высокий хвост.
— Ты что здесь делаешь?
— Мимо проходил.
Она посмотрела на него.
— Ал, ты живешь на другом конце города.
— И шо? Мне теперь запрещено ходить?
— Ты сюда специально приехал.
— Стейси, ну зачем ты разрушаешь красивую легенду о случайной встрече?
Она засмеялась.
— А мороженое зачем?
— Себе купил.
— Два?
— У меня хороший аппетит.
— Тогда приятного.
Она демонстративно развернулась к подъезду.
— Эй! — возмутился он. — Ты куда?
— Домой. Не хочу мешать твоему аппетиту.
— Стейси!
Она обернулась. Он протянул ей мороженое.
— На, бессовестная.
— Спасибо, жадина.
— Я, между прочим, тебе самое вкусное взял.
Она посмотрела на упаковку. Фисташковое. Её любимое. Настя подняла глаза.
— Ты запомнил?
Саша пожал плечами.
— Ты вчера говорила.
— Я столько всего вчера говорила.
— Я заметил.
— Ал!
— Что? Я внимательно слушал!
Она улыбнулась.
И вдруг поцеловала его в щёку. Просто так. Посреди улицы. Он замер. А потом медленно повернулся к ней.— Ого.
— Что?
— Ничего. Продолжай.
— Обойдёшься.
— Стейси, ну шо ты начинаешь? Я человек благодарный.
Она рассмеялась. И он поцеловал её уже сам. Они пошли в сторону старых одесских улиц, где можно было спрятаться от солнца в тени деревьев.
Настя несла альбом. Ал — её сумку, которую забрал почти сразу, проигнорировав все возражения.
— Я сама могу, — сказала она.
— Верю.
— Тогда отдай.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я мужчина.
— И
— И у меня есть две руки. Представляешь, какая удача?
Она посмотрела на него.
— Ал, а если я захочу нести сумку сама?
Он задумался.
— Тогда понесу тебя.
— Что?!
— Ну а шо? Руки должны быть заняты.
Она захохотала.
— Ты невозможный!
— Мне мама то же самое говорит.
Они шли медленно. По горячему асфальту скользили тени платанов. Из открытых окон доносились голоса, запах жареного лука, музыка из радиоприёмников. Во дворах сушилось бельё. На подоконниках стояли цветы.
Где-то громко спорили две женщины.
— Софа, я тебе говорю, он ей не подходит!
— Роза, ты его вообще видела?!
— А зачем мне его видеть? Мне уже всё рассказали!
Ал остановился. Прислушался. Потом повернулся к Насте.
— Вот видишь, Стейси. Настоящая Одесса. Человека ещё никто не видел, а он уже не подходит.
Она расхохоталась.
— Может, и правда не подходит?
— Конечно. Роза плохого не посоветует. Особенно если её никто не спрашивал.
В половине третьего они устроились в тени небольшого сквера. Настя достала альбом и карандаши. Ал сел рядом. Первые пять минут он действительно молчал.
На шестой спросил:
— А шо ты рисуешь?
— Дерево.
— Ага.
Ещё минута.
— А почему оно кривое?
— Потому что такое растёт.
— Понятно.
Еще тридцать секунд.
— А ты можешь меня нарисовать?
Настя остановилась. Медленно повернула голову.
— Ал.
— Что?
— Ты обещал молчать.
— Я молчал.
— Шесть минут!
— Стейси, шесть минут — это серьезное достижение. Ты должна меня похвалить.
Она вздохнула.
— Ладно. Садись нормально.Он выпрямился. Поправил волосы. Сделал серьёзное лицо.
Настя посмотрела на него.
— Ты чего?
— Позирую.
— Ты выглядишь как человек, которого сейчас будут фотографировать на паспорт.
— А как надо?
— Расслабься.
Он расслабился. Слишком сильно. Развалился на скамейке, закинув руки за голову.
— Так?
— Нет!
— Стейси, определись уже. Я не профессиональная модель.
— Это заметно.
Она заставила его сесть чуть боком.
— Вот. Не двигайся.
Он послушался. Несколько минут Настя рисовала. Саша смотрел на неё. На сосредоточенное лицо. На прядь волос, упавшую ей на щеку. На то, как она слегка прикусывала нижнюю губу, когда выводила особенно сложную линию. Он никогда прежде не замечал, что человек может быть таким красивым, когда просто занят своим делом.
— Стейси?
— М?
— А ты всегда язык высовываешь, когда рисуешь?
Она немедленно спрятала кончик языка.
— Нет!
— Ага.
— Ал, не мешай.
Он улыбнулся. И снова замолчал. Когда рисунок был закончен, Настя повернула альбом к нему. Саша посмотрел. На бумаге сидел высокий светловолосый парень с чуть растрепанными волосами, прямым носом и внимательными глазами. Он был удивительно похож. Но не просто внешне. Настя каким-то образом поймала его привычную полуулыбку. Ту самую, которая появлялась за секунду до очередной шутки.
Саша долго молчал.
— Ну? — спросила она.
Он посмотрел на неё.
— Это я?
— Нет, тётя Роза. Конечно, ты.
Он снова перевёл взгляд на рисунок.
— Красиво.
Настя улыбнулась.
— Правда?
— Очень.
Она неожиданно смутилась.
— Спасибо.
Он взял альбом осторожно, словно боялся испортить.
— Можно?
— Что?
— Себе оставить.
Настя удивилась.
— Зачем?
— Потому что мне нравится.
— Я могу потом нарисовать тебе ещё.
— А этот?
Она посмотрела на него. Потом на рисунок. И медленно вырвала лист по перфорации.
— Держи.
Саша принял его обеими руками.
— Спасибо, Стейси.
Он произнёс это так серьёзно, что ей стало немного неловко. Поэтому она немедленно испортила момент.
— Только не показывай никому. А то решат, что я плохо рисую.
Он рассмеялся.
— Поздно. Я уже собирался повесить на стену.
— Ал!
— А шо? Пусть люди видят, какой я красивый.
— Господи, опять началось.
Он сложил рисунок очень аккуратно, по краям чистого поля, и убрал в папку, которую Настя дала ему из своей сумки. А потом поцеловал её. Не торопясь. Прямо на скамейке. Под старым деревом. И Настя подумала, что если бы ей сейчас предложили нарисовать счастье, она, наверное, не стала бы искать сложную композицию. Просто нарисовала бы эту скамейку. И его.
Через несколько дней Ал пригласил её к себе домой.
— Я приготовлю ужин, — объявил он по телефону.
— Ты?
— Нет, Стейси, президент Франции. Конечно, я.
— А что приготовишь?
— Сюрприз.
— Ал, я начинаю бояться этого слова.
— Почему?
— Потому что после твоих сюрпризов у меня обычно мокрое платье.
Он расхохотался.
— Обещаю, сегодня никаких арбузов.
— И воды?
— Вода будет. Я же готовлю, а не цемент замешиваю.
— А родители?
— Мама на работе до вечера. Папа тоже. Так что кухня в нашем полном распоряжении.
Настя задумалась.
— Ты уверен, что справишься?
— Стейси, ты сейчас разговариваешь с будущим шеф-поваром.
— Вот когда станешь шеф-поваром, тогда и поговорим.
— Какая женщина! Никакой поддержки!
— Я приду.
— Правда?
— Правда.
— Отлично. В шесть.
— Хорошо.
— И, Стейси?
— Что?
— Приходи голодная.
— Ал, ты меня пугаешь.
— Правильно. Искусство требует жертв.
Квартира Саши находилась в старом доме с высоким потолком, скрипучей лестницей и небольшим балконом, выходившим во внутренний двор. На кухне было жарко. Очень жарко. Настолько, что Настя, едва войдя, посмотрела на плиту и спросила:
— Ал, ты здесь готовишь или плавишь металл?
— Не преувеличивай.
— У тебя тридцать градусов!
— Тридцать два.
— Ты еще и гордишься?!
— Конечно. Я создаю атмосферу итальянской кухни.
Она рассмеялась. На нём был фартук. Чёрный. С большой белой надписью:
«Шеф всегда прав».
Настя остановилась в дверях. Прочитала. Посмотрела на него.
— Это что?
— Фартук.
— Я вижу.
— Тогда в чём вопрос?
— Кто тебе его подарил?
— Мама.
— Она тебя ненавидит?
Саша расхохотался.
— Очень смешно.
— Нет, серьёзно. «Шеф всегда прав»? Ал, ты ещё даже не шеф!
— Это авансом.
— А-а-а. На перспективу.
— Именно.
Она подошла ближе.
— А что готовим?
— Пасту.
— Какую?
— С курицей, грибами и сливочным соусом.
— Звучит вкусно.
— Будет еще вкуснее.
Настя села за кухонный стол. На подоконнике стоял маленький вентилятор, который издавал жалобный гул и гонял горячий воздух из одного угла комнаты в другой.
— Он у тебя вообще работает?
— Конечно.
— Что делает?
— Морально поддерживает.
Она засмеялась. Ал открыл холодильник. Достал продукты. И вдруг изменился. Совсем немного. Но Настя сразу заметила. Он перестал суетиться. Движения стали точнее. Он раскладывал ингредиенты, проверял сковороду, доставал ножи, ставил воду. Не хвастался. Не пытался произвести впечатление. Просто занимался тем, что действительно любил.
Настя наблюдала за ним с неожиданным интересом.
— Ал?
— М?
— А давно ты готовишь?
— Лет с двенадцати.
— Серьёзно?
— Ага. Мама однажды заболела, а папа на работе был. Я решил, что семья не должна умереть с голоду.
— И что приготовил?
Он усмехнулся.
— Яичницу.
— Ну, неплохо.
— На шесть человек.
Она моргнула.
— У вас шесть человек в семье?
— Нет. Нас трое.
Настя захохотала.
— Зачем на шесть?!
— Я тогда не очень понимал пропорции.
— И как получилось?
— Мама сказала, что очень вкусно.
— А правда?
— Правду она сказала потом, когда я вырос.
— И?
— Что это была самая солёная яичница в истории человечества.
Настя согнулась от смеха.
— Господи, Ал!
— Зато с любовью!
Он улыбнулся. И снова занялся готовкой.
Через двадцать минут кухня наполнилась запахом жареных грибов, чеснока и сливок.
Настя сидела на столешнице, болтая ногами. Саша что-то помешивал на плите.
— Ал.
— М?
— А почему у тебя соус такой густой?
Он заглянул в сковороду.
— Нормальный соус.
— В нём ложка стоит.
— Значит, у него сильный характер.
— Как у меня?
— Нет, Стейси. У тебя характер хуже.
Она возмущенно ахнула.
— Ах ты!
— Зато красивая.
— Не подлизывайся!
— Я не подлизываюсь. Я констатирую.
Он подошёл к ней. Встал между её коленями. Положил руки на столешницу по обе стороны от неё. Настя подняла голову.
— Что?
— Ничего.
— Ал.
— Стейси.Он улыбнулся. И поцеловал её. Она обняла его за шею. Поцелуй затянулся. Саша осторожно провёл ладонью по её талии. Настя прижалась ближе. И именно в этот момент из кастрюли раздалось подозрительное шипение. Они одновременно повернули головы. Вода убегала на плиту.
— БЛЯЯЯЯ! — заорал Саша.
Настя расхохоталась. Он метнулся к плите.
— Та чтоб тебя!
— Ал! Твоя паста!
— Я вижу!
— Шеф всегда прав!
— СТЕЙСИ!
Она смеялась так сильно, что едва не свалилась со столешницы. Саша выключил конфорку. Посмотрел на кастрюлю. Потом на неё.
— Всё. Больше никаких поцелуев на кухне.
Настя вытерла слёзы.
— Почему?
— Потому что ты представляешь угрозу общественному питанию.
Она снова расхохоталась.
— Это ты меня поцеловал!
— Стейси, не переводи стрелки. Я занятой человек.
— Ага. Очень занятой. Особенно пять минут назад.
Он покачал головой.
— Какая женщина. Никакого уважения к профессии.
Ужин, вопреки всем обстоятельствам, получился великолепным. Паста была нежной. Соус — насыщенным, сливочным, с легким ароматом чеснока. Курица — сочной. Грибы — золотистыми. Настя попробовала первую вилку. И замолчала. Саша сидел напротив. Наблюдал. Ждал.
— Ну? — спросил он.
Она медленно прожевала. Посмотрела на тарелку. Потом на него.
— Ал.
Он напрягся.
— Что?
— Это…
Она взяла ещё одну вилку. Попробовала. Закрыла глаза.
— Боже мой.
Саша расплылся в улыбке.
— Вкусно?
Она открыла глаза.
— Это охренительно вкусно.
Он засмеялся.
— Правда?
— Ал, я сейчас серьёзно. Это очень вкусно.
Он опустил взгляд. И впервые за всё время знакомства немного смутился. Настя заметила. И вдруг почувствовала такую нежность, что сама удивилась.
— Ты правда талантливый, — сказала она.
Он поднял глаза.
— Думаешь?
— Уверена.
Саша улыбнулся. Тихо. Без привычного нахальства.
— Спасибо, Стейси.
Она протянула руку через стол. Он взял её ладонь. И несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
Потом Настя сказала:
— Но фартук всё равно идиотский.
Он расхохотался.
— Ну всё! Больше не кормлю!
— Поздно. Я уже знаю, где ты живёшь.
— Вот это я попал.
— Ещё как.
После ужина они вместе мыли посуду. Вернее, Настя мыла, а Саша вытирал. И бесконечно комментировал происходящее.
— Стейси, осторожнее с тарелкой. Это семейная реликвия.
— Ей три года.
— Для нашей семьи это серьезный возраст.
— Ал, перестань.
— А эту чашку не трогай.
— Почему?
— Она моя любимая.
— Чем?
— Из неё чай вкуснее.
Настя повернулась к нему.
— Ты понимаешь, что это звучит как бред?
— Стейси, ты художница. У тебя тоже есть любимые карандаши.
Она задумалась.
— Вообще-то да.
— Вот! А я шо говорю?
Он довольно улыбнулся.
— Мы с тобой люди искусства.
— Ты с кастрюлей, я с карандашом.
— Прекрасный союз.
Она посмотрела на него. И почему-то эти два слова задержались в голове. Прекрасный союз.
Позже они вышли на балкон. Одесский двор постепенно погружался в вечер. Солнце уже скрылось за крышами, но стены домов всё ещё хранили дневное тепло. На верёвках покачивалось бельё. Где-то звенела посуда. Из открытого окна напротив доносился телевизор.
На первом этаже женщина звала ребёнка домой.
— Артём! Домой!
— Щас!
— Артём, я тебе это «щас» сейчас устрою!
Саша усмехнулся.
— Узнаю родной двор.
Настя рассмеялась.
Они устроились на старом диванчике, который каким-то чудом помещался на балконе. Саша сидел, вытянув ноги. Настя положила свои ему на колени. Он машинально поглаживал её щиколотку. И это было так естественно, словно они делали это уже много лет.
— Ал?
— М?
— А ты со всеми девушками такой?
Он повернул голову.
— Какой?
— Ну… такой.
— Очень содержательно, Стейси.
Она улыбнулась.
— Заботливый.
Саша задумался.
— Не знаю.
— Как это?
— Ну, я не веду статистику.
— А зря. Мог бы таблицу составить.
Он рассмеялся.
— «Количество приготовленных ужинов на одну девушку»?
— Именно.
— «Средний уровень удовлетворенности пастой»?
— Да.
— «Процент женщин, угрожавших повару физической расправой»?
— Ал!
Он захохотал. Потом неожиданно спросил:
— А ты со всеми парнями такая?
Настя приподняла бровь.
— Какая?
— Невыносимая.
Она сделала вид, что задумалась.
— Конечно. У меня график. По понедельникам довожу одного, по вторникам другого, по средам отдыхаю.
Саша засмеялся.
— А сегодня какой день?
— Пятница.
— И шо по пятницам?
Она посмотрела на него.
— Особо тяжёлые случаи.
Он покачал головой.
— Я так и понял.Они помолчали. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. С балкона напротив донёсся голос:
— Гриша! Ты хлеб купил?!
— Купил!
— А молоко?!
— А про молоко разговора не было!
— ГРИША!
Настя прыснула. Саша закрыл лицо ладонью.
— Бедный Гриша. Мужчина живет в постоянном стрессе.
— А надо было молоко купить.
— Стейси, ты ещё не жена, а уже на стороне обвинения.
Она расхохоталась. Потом устроилась удобнее. Положила голову ему на плечо. Саша обнял её. И какое-то время они просто сидели.
— Стейси?
— М?
— А если я хочу, чтобы ты доводила только меня?
Она подняла голову. Он смотрел на неё. Улыбался. Но в глазах было что-то непривычно серьёзное.
— Это ты сейчас что предлагаешь?
Саша пожал плечами.
— Ну, не знаю, как у вас, художников, называется. А у нас, простых одесских парней, это называется встречаться.
Настя почувствовала, как сердце забилось быстрее.
— То есть ты хочешь быть моим парнем?
— Ну, если у тебя есть вакансия, я готов пройти собеседование.
Она рассмеялась.
— Хорошо. Начнём.
Он выпрямился.
— Слушаю вас, Анастасия Сергеевна.
— Опыт работы?
— Девятнадцать лет жизни.
— По специальности?
— По специальности «обаятельный молодой человек» — с рождения.
Она фыркнула.
— Рекомендации?
— Мама говорит, я хороший.
— Недостатки?
Он задумался.
— Слишком красивый. Женщины нервничают.
Настя захохотала.
— Ещё?
— Иногда много разговариваю.
— Иногда?!
— Стейси, не перебивай кандидата.
Она прикрыла рот ладонью. Он продолжил:— Люблю готовить. Не люблю мыть посуду. Умею плавать. Не курю. Могу носить тяжёлые сумки и доставать вещи с верхних полок.
— Очень ценный специалист.
— Я тоже так считаю.
— А что насчёт верности?
Он перестал улыбаться. Совсем ненадолго. Но Настя заметила.
— А что насчёт неё? — спросил он.
Она пожала плечами.
— Ну, если ты собираешься быть моим парнем…
Саша посмотрел ей прямо в глаза.
— Тогда я буду твоим парнем, Стейси. Не чьим-то ещё.
Она замолчала. И вдруг все её шутки куда-то исчезли. Он осторожно убрал прядь волос с её лица.
— Я серьёзно, — добавил он.
Настя почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое.
— Я тоже, — тихо ответила она.
Саша улыбнулся.
— Так что, меня берут?
Она сделала вид, что размышляет.
— Испытательный срок.
— Сколько?
— Месяц.
— Стейси!
— Что?
— Месяц?!
— А ты хотел сразу бессрочный контракт?
— Конечно!
Она рассмеялась. Он притянул её к себе.
— Ну что, вредина?
— Что, балабол?
— Ты будешь моей девушкой?
Она посмотрела на него. На его смешную, немного растрепанную светлую голову. На голубые глаза. На улыбку, которую уже успела полюбить. И вдруг поняла, что ответ знала ещё до того, как он задал вопрос.
— Буду, Ал.
Он улыбнулся. Так счастливо, что у нее защемило сердце.
— Правда?
— Правда.
— Всё. Назад дороги нет.
— Почему?
— Потому что я уже мысленно сообщил всем родственникам.
Она расхохоталась.
— Господи, Александр!
Он обнял её крепче. И поцеловал. Долго. Нежно. С той особенной радостью, которая бывает только в самом начале любви, когда ещё ничего не испорчено страхами, обидами и недосказанностью. Когда впереди кажется бесконечное количество дней. И каждый из них обещает быть счастливым.
Они просидели на балконе почти до десяти. Разговаривали обо всём. О школе. О детстве. О любимых фильмах. О том, какие книги Настя мечтала написать. О том, какие блюда Саша хотел однажды подавать в своём ресторане. Он рассказывал, как представлял себе маленькое заведение в Париже. С деревянными столами. Большими окнами. Тёплым светом. И кухней, где всё пахнет свежим хлебом, чесноком и хорошим вином.
— А как назовешь? — спросила Настя.
Он задумался.
— Не знаю пока.
— Надо придумать.
— Придумаю.
— А если я помогу?
Он посмотрел на неё.
— Поможешь?
— Конечно. Я же художница. У меня фантазия.
— Ага. Особенно когда облака рисуешь.
Она пихнула его плечом.
— Ал!
Он рассмеялся. А потом сказал:
— Тогда договорились. Ты придумаешь мне название.
— А ты?
— А я буду тебя кормить.
Она улыбнулась.
— Всю жизнь?
Он посмотрел на неё.
И, не задумываясь, ответил:
— Всю жизнь, Стейси.
Она засмеялась. Потому что в девятнадцать лет такие слова произносятся легко. Потому что в восемнадцать лет они кажутся совершенно естественными. Потому что никто ещё не знает, насколько длинной может оказаться жизнь. И как много всего способно случиться между двумя людьми, которые однажды пообещали друг другу вечность.
Когда Саша провожал её домой, Одесса уже была тёмной и тёплой. Они шли медленно. Держались за руки. Останавливались возле освещенных витрин. Целовались под деревьями. Смеялись над какой-то совершенно идиотской историей про Игоря, который однажды пытался приготовить пельмени в электрическом чайнике.
— И что получилось? — спросила Настя, задыхаясь от смеха.
— Чайник умер.
— А пельмени?
— Стейси, пельмени тоже не выжили.
Она захохотала.
— Господи, вы оба ненормальные!
— Зато с нами не скучно.
— Это точно.
У её подъезда они остановились. Саша обнял её.
— Ну что, моя девушка, до завтра?
Настя улыбнулась.
— До завтра, мой парень.
Он рассмеялся.
— Как-то официально звучит.
— А ты хотел как?
— Не знаю. Любимый мужчина?
Она закатила глаза.
— Ал, не наглей.
— Хорошо. Пока просто мужчина.
Она поцеловала его. И вдруг не захотела отпускать. Совсем. Ей хотелось ещё постоять. Еще поговорить. Ещё послушать его глупости. Ещё раз почувствовать его руки на своей талии. И, кажется, он чувствовал то же самое.
Потому что вместо того, чтобы уйти, снова поцеловал её. Потом ещё раз. И ещё.
— Ал, — прошептала Настя, смеясь, — мне домой надо.
— Я знаю.
— Тогда отпусти.
— Сейчас.
Он поцеловал её в нос.
— Ал!
— Всё-всё.
Она сделала шаг назад. Он отпустил её руку. Но тут же снова взял за пальцы.
— Стейси?
— Что?
— Я рад, что мы познакомились.
Она посмотрела на него. И улыбнулась.
— Я тоже, Ал.
Он наклонился и поцеловал её в лоб.
— Спокойной ночи, моя Стейси.
Она замерла. Моя Стейси. Два простых слова. Но почему-то именно они заставили её сердце забиться так сильно, что стало трудно дышать.
Она подняла голову.
— Спокойной ночи.
И, немного помедлив, добавила:
— Мой Ал.
Он улыбнулся. И Настя подумала, что никогда в жизни не видела улыбки красивее.
Дома мама сидела на кухне и пила чай. Настя вошла, сняла босоножки и попыталась незаметно проскользнуть в комнату.
Не получилось.
— Настя.
Она остановилась.
— М?
— Иди сюда.
Настя заглянула на кухню.
— Что?
Мама посмотрела на неё поверх чашки.
— Как твой Саша?
Настя почувствовала, как щёки становятся горячими.
— Нормально.
— Хороший мальчик?
Она задумалась. Потом улыбнулась.
— Мам, он идиот.
Мама подняла брови.
— Настя!
— Но хороший идиот.
Мама рассмеялась.— А-а-а. Понятно.
— Что понятно?
— Всё.
— Мам!
— Настенька, я же не слепая.
Она поставила чашку на стол.
— Ты уже неделю ходишь и улыбаешься телефону.
— Не неделю!
— Хорошо. Несколько дней.
Настя закатила глаза. Мама улыбнулась.
— Нравится он тебе?
Она помолчала. Потом тихо ответила:
— Очень.
Мама посмотрела на неё с такой нежностью, что Настя вдруг смутилась ещё сильнее.
— Ну и хорошо, доченька.
— Что хорошо?
— Что тебе кто-то нравится.
Она встала, подошла к дочери и поправила выбившуюся прядь волос.
— Только смотри, чтобы он к тебе хорошо относился.
Настя улыбнулась.
— Он хорошо относится.
— Вот и замечательно.
Мама поцеловала её в щёку.
— Иди спать, влюблённая.
— Мам!
Но спорить Настя не стала.
Потому что впервые за весь вечер слово «влюблённая» не показалось ей ни смешным, ни преждевременным.
В своей комнате она легла на кровать. Открыла телефон. На экране уже светилось сообщение.
«Спокойной ночи, моя Стейси».
Она улыбнулась. Перечитала. Потом ещё раз.
И написала:
«Спокойной ночи, мой Ал».
Ответ пришёл через несколько секунд.
«Стейси, я сейчас умру от счастья».
Она рассмеялась.
«Не надо. У нас завтра свидание».
«Тогда поживу ещё немного».
Она прижала телефон к груди. Закрыла глаза. И вдруг подумала, что, наверное, именно так и начинается любовь. Не с громких слов. Не с обещаний. Не с клятв под звездами. А с того, что кто-то запоминает твоё любимое мороженое. Носит твою сумку. Слушает, как ты рассказываешь о рисунках. Готовит тебе ужин. И пишет перед сном два слова, от которых хочется улыбаться в темноте.
Моя Стейси.
В это же время Александр лежал на своей кровати. На стене напротив висел рисунок. Тот самый, который Настя подарила ему несколько дней назад.
Он прикрепил его аккуратно, чтобы не помять бумагу.
На рисунке был он.
Светловолосый.
Улыбающийся.
Немного самоуверенный.
Но почему-то в её исполнении он выглядел лучше, чем видел себя сам.
Саша смотрел на рисунок. Потом на телефон. Потом снова на рисунок. Из соседней комнаты донесся голос матери:
— Саша! Ты спишь?
— Нет!
— А чего не спишь?
— Думаю!
— О чём?
Он улыбнулся.
— О жизни!
Мама помолчала.
— Сынок, ты там случайно не заболел?
Саша расхохотался.
— Нет, мам!
— А чего тогда о жизни думаешь в одиннадцать вечера?
— Потому что днём некогда!
— Господи, дай мне сил с этим ребёнком…
Он улыбнулся ещё шире. А потом снова посмотрел на рисунок. И впервые в жизни совершенно отчётливо понял одну вещь. Ему нравилось готовить. Он любил море. Любил Одессу. Любил шумные компании, друзей, летние вечера и мечты о Париже. Но теперь среди всего этого появилось что-то новое. Точнее, кто-то. Девушка с темными волосами. Карими глазами. Упрямым характером. И совершенно потрясающей способностью заставлять его улыбаться даже тогда, когда её не было рядом.
Он вспомнил, как она сидела сегодня на кухне. Как смеялась над его фартуком. Как попробовала пасту и сказала, что он талантливый. Как положила ноги ему на колени. Как ответила: «Буду, Ал».
И вдруг тихо рассмеялся.
Сам над собой.
— Ну шо, Санёк, — пробормотал он, глядя в потолок. — Допрыгался?
Ответа, разумеется, не последовало. Только за окном шумела тёплая одесская ночь. Где-то во дворе лаяла собака. Кто-то громко обсуждал завтрашнюю погоду. Александр повернулся на бок. Взял телефон. Открыл переписку. И ещё раз прочитал:
«Спокойной ночи, мой Ал».
Он улыбнулся.
И произнёс вслух, совершенно тихо:
— Таки да.
Помолчал. Потом добавил:
— Кажется, я влюбился.
Июль продолжался. Море оставалось тёплым. Солнце каждое утро поднималось над городом, словно обещая, что впереди еще тысяча таких же счастливых дней.
Анастасии было восемнадцать. Александру — девятнадцать. Они ещё не знали, как трудно бывает сохранить любовь. Не знали, что иногда даже самые искренние чувства не спасают от ошибок. Не знали, что однажды их мечты начнут требовать слишком много времени, а гордость помешает произнести самые простые слова. Но пока всё это было далеко. Очень далеко. Где-то за пределами их маленького летнего мира. А в этом мире существовали только море, жара, смех, поцелуи, рисунки, домашняя паста и два человека, которые каждый вечер расставались с невероятным трудом. Потому что им всегда было мало друг друга. Мало разговоров. Мало прикосновений. Мало времени. И если бы кто-нибудь тогда спросил Александра, чего ему хочется больше всего на свете, он, наверное, сначала пошутил бы. Сказал бы что-нибудь про собственный ресторан. Про Париж. Про миллион евро. А потом, когда собеседник отвернулся бы, достал телефон и написал:
«Стейси, ты завтра свободна?»
Потому что в девятнадцать лет любовь иногда оказывается удивительно простой. Ты просыпаешься утром. И первое, что хочешь сделать, — увидеть одного конкретного человека. А всё остальное может немного подождать.
Комментариев пока нет.