Глава 4: Пыль чужих историй

Утро после побега в библиотеку было тяжелым. Лия чувствовала себя так, будто накануне пробежала марафон. Каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах, а в легких поселилось странное ощущение тяжести, словно там осел тот самый ночной туман.

— У тебя расширены зрачки и легкий тремор, — Сара подозрительно прищурилась, меняя катетер. — Ты уверена, что вчерашнее отключение света не вызвало у тебя паническую атаку? — Я просто плохо спала, — Лия отвела взгляд. Она знала, что врать аппаратуре бесполезно, но сегодня её биомонитор каким-то чудом показывал почти идеальный ритм. Словно сердце, получив порцию адреналина, решило доказать, что оно еще на что-то способно.

Когда Сара ушла, Лия достала из-под матраса маленькую записку. Элиас успел сунуть её ей в карман в те последние секунды у лифта. Это был не текст, а схема. Путь через вентиляционный люк в прачечной, ведущий в архив библиотеки. И одно слово: «Читай».

Весь день она ждала обхода доктора Арнольда. Он зашел, как обычно, сухой и холодный. — Мы переводим Элиаса на усиленную терапию, — сообщил он, листая планшет. — Его состояние нестабильно. Он отказывается от большинства препаратов. Лия, я еще раз предупреждаю: не пытайся искать с ним контакта. Его бунт — это форма суицидального поведения. Не дай ему утащить тебя за собой.

«Утащить за собой», — эхом отозвалось в голове Лии. Она посмотрела на свои руки. Они больше не казались ей фарфоровыми. Они казались… пустыми.

Дождавшись тихого часа, она рискнула. Библиотека на пятом этаже официально была закрыта на инвентаризацию, но Лия знала, что замки там старые, механические. Используя пластиковую карту-ключ, которую она «одолжила» у задремавшего санитара (еще один бунт в её копилку), она пробралась в пыльное царство книг.

Здесь пахло старой бумагой и забвением. Лия прошла к стеллажу, который Элиас пометил на схеме крестиком. Это был раздел классической медицины XIX века. Между тяжелыми томами «Анатомии» Грея она нашла тонкую тетрадь в кожаном переплете.

Это не был дневник. Это была история болезни. Но не официальная, а настоящая.

Лия присела на пол, спрятавшись за шкафами. Она начала читать.

«Элиас В. 19 лет. Синдром Гертвига. Прогноз: 4-6 месяцев. Примечание: Пациент осведомлен, что трансплантация невозможна из-за редкой группы крови и системного поражения тканей…»

Лия почувствовала, как горло перехватило спазмом. Ей всегда говорили, что в «Белой тишине» лечат. Что есть надежда. Но у Элиаса не было надежды. У него был только срок.

Дальше шли его собственные записи, сделанные между сухими медицинскими фактами:

«21 октября. Они думают, что я борюсь. Но я просто жду, когда шум в голове станет тише. Лица врачей похожи на маски из папье-маше. Единственное, что реально — это холод стали, когда игла входит в вену. Я хочу почувствовать что-то другое. Хочу, чтобы меня коснулись не через латексную перчатку».

«12 ноября. Сегодня видел её. Ту самую девочку из 402. Она ходит так, будто боится сломать пол под собой. Она такая же мертвая, как и я, но она еще верит в их ложь. Хочу её встряхнуть. Хочу увидеть, как она разобьется или взлетит».

Лия закрыла тетрадь. Слезы, которые она сдерживала годами, внезапно обожгли глаза. Он знал. Он знал, что умирает, и всё равно тратил свои последние силы на то, чтобы вытянуть её из оцепенения.

— Ты не должна была это читать, — раздался тихий голос из темноты между стеллажами.

Лия вздрогнула, выронив тетрадь. Из тени вышел Элиас. Он выглядел ужасно: под глазами залегли глубокие тени, кожа казалась почти серой в свете ламп, а на сгибе локтя была свежая повязка, сквозь которую проступила кровь.

— Элиас… почему ты не сказал? — прошептала она, поднимаясь. — О чем? О том, что я — ходячий труп? — он подошел ближе, останавливаясь на привычном расстоянии в полтора метра. — Здесь все такие, Лия. Просто я не ношу розовые очки, которые вам выдают вместе с завтраком.

— Но ты отказываешься от лекарств! Ты убиваешь себя быстрее! — Я экономлю время, — он горько улыбнулся. — Зачем растягивать агонию на год, если можно прожить месяц, но по-настоящему? Смотри.

Он достал из кармана маленький флакончик. Внутри была какая-то прозрачная жидкость. — Это проявитель. Я нашел его в старой фотолаборатории в подвале. Помнишь, я рисовал тебя? Я хочу сделать настоящий снимок. Без цифровых фильтров, без камер наблюдения. Настоящий свет на настоящей бумаге. Но мне нужна твоя помощь.

Лия посмотрела на него. В его глазах горел тот самый огонь, который пугал доктора Арнольда. И в этот момент она поняла: она не хочет быть фарфоровой куклой. Она хочет быть тем светом, который останется на его бумаге.

— Что мне нужно сделать? — спросила она, вытирая слезы рукавом кардигана.

— Нам нужно попасть на крышу. Завтра. В это же время. Там есть старая обсерватория. Там я смогу запечатлеть тебя такой, какая ты есть, прежде чем… — он замолчал, не договорив.

— Прежде чем мы оба станем пылью на этих полках, — закончила за него Лия.

Элиас кивнул. Он сделал шаг вперед — медленный, осторожный. Теперь между ними было меньше метра. Воздух между ними задрожал. Лия видела, как вздымается его грудь, слышала его рваное, свистящее дыхание.

— Лия… — его голос сорвался. Он протянул руку и — впервые осознанно — коснулся пряди её волос. Это не было касание кожи к коже, всего лишь волосы, но Лию пронзило такое острое чувство близости, что её монитор на груди не просто запищал, он выдал сплошной, протяжный сигнал тревоги.

— Беги! — скомандовал Элиас, отпрыгивая назад. — Беги, пока они не заблокировали этаж!

Лия неслась по коридору, прижимая тетрадь к груди. Она слышала, как за её спиной захлопываются двери, как кричат динамики оповещения. Но в её голове звучало только одно: «Один месяц, но по-настоящему».

В ту ночь она впервые не приняла снотворное. Она смотрела на свои волосы и чувствовала там, где их коснулись его пальцы, невидимое тепло.