Мальчик

Лежу на кровати, пялюсь в телефон. Запустил игрушку, только что-то не играется.

По экранчику фигурки бегают-прыгают, пиликает музыка… Только глаза мои за всем этим не следят. И, Эйты, кажется, тоже притаился, задумался о чем-то. Только, кажется, он тоже настороженный и испуганный.

Я все думаю ― старуха та, она в самом деле на меня глядела, или так, по окнам пялилась, от нечего делать?

Может ли старуха быть тем чудовищем? 

― Эйты, а  как выглядят чудовища?

Молчит. То ли задумался о своем, то ли думает, что ответить.

Наконец ответил

― Ну… Разные бывают чудовища… ― и снова замолчал. Ну, что мне, блин, по одному слову из него тянуть? Вот все взрослые так ― выдаст что-то многозначительно-умное, и молчит… Разные чудовища… Конечно, конечно, просто не хочешь отвечать, думаешь,что я малыш.

― Не дуйся, Юрка, ― говорит Эйты, ― в самом деле сложный вопрос. Чудовища, не чудовища… Их порой и не отличить друг от друга. Враги мои говорят, что чудовище я…

― А враги твои в самом деле за тобой прийти могут?

― Они уже идут.

Спокойно так сказал.  Так спокойно, что у меня аж мороз по коже.

Вспомнил, как старуха та смотрела на окна, словно выискивала кого-то. Меня? Эйты?

И где сейчас эта старуха?

― Слушай, Эйты, а можешь мне показать, где сейчас старушенция эта? Не может она быть твоим врагом?

― Может. Еще как может. Я как раз думаю, как бы это выяснить аккуратно. Но… Тебя просить… Ты и так устал, не заездить бы мне тебя, а? Плохо может выйти.

Хотел сказать, что да ничего страшного, я сильный, и что может выйти плохого-то? Не мешки же таскать, не ведра с водой.

Помню, таскал на даче ― тяжелющие! А надо нести, никак нельзя поставить, я ж не сопляк какой, чтоб от родника ведро не мог донести ― надо нести.

Хотел я так сказать, но тут вспомнил, как посмотрел вместе с Эйты сквозь стену, и взмок весь, и коленки затряслись, как после ведра воды, поднятого в горку. Задумался. Коленки в самом деле, еще дрожат слегка, и дыхание только недавно выровнялось. Сейчас полежать бы спокойно…

Но я ведь не маменькин сынок, я же большой уже. И ведро всегда приносил, на одном упрямстве, но приносил же!

― Ничего со мной не будет! Я молодой и быстро восстанавливаюсь!

― Ну-ну, молодой он… Ладно, давай рискнем. Но если будет плохо, сразу говори.

Теперь я скольжу по коридорам призраком. Обалдеть, как круто. Только Эйты насторожен и опаслив. Да что нам будет, мы же невидимки! Мы вообще в кровати лежим!

Но, наверное, он знает, что делает. 

Крадемся, скользим, мимо поста медсестры, она говорит с кем-то по телефону, перед ней лежит наполовину разгаданный кроссворд… Удивительно, как много я успеваю увидеть, мои глаза словно смотрят сразу во все стороны! Я успеваю даже заметить слово “панама” вписанное по горизонтали, интересно, это про шапку такую, или про страну? Не вижу вопроса, даже номера не успеваю увидеть, проскальзываю мимо.

― Не отвлекайся, ― просит Эйты, ― Не трать силы напрасно.

Скольжу, невидимый и свободный.

Иду спокойно, даже хочется напевать, но, наверное, Эйты опять ругаться станет. Молчу.

Иду к главной лестнице, меня никто не видит, нет смысла таиться, можно спокойно пойти посмотреть на старуху. Где же она? Спускаюсь вниз, сейчас пройду еще немного, выйду в большой зал, и там она наверняка где-нибудь в регистратуру стоит…

И тут меня окликает Эйты

― Юрка, ты что? глаза-то протри!

Смотрю. Я только что прошел мимо волчицы, здоровенной, седой, пасть приоткрыта, язык на сторону, не спеша поднимается по лестнице.

Как я проглядел-то такое? Посреди города, в больнице ― зверюга лесная. Не может быть!

А что я невидимо шагаю ― может? 

― Это она, ― говорит Эйты, ― старуха. За ней!

― А она нас не почует? ― спрашиваю тихонько. Мысленно, конечно, но кто её знает, волчицу, вон, уши здоровенные какие. 

Всегда не понимал, почему Красная Шапочка спрашивала про уши – ведь у волков они небольшие, под чепчик легко спрятать. А сейчас вижу ― здоровенные локаторы… И пасть будь здоров, хорошо, что я не Красная Шапочка.

― Не бойся, просто лесная ведьма. В лесу почуяла бы, а так, если не слишком шалить, не заметит.

Иду следом, вижу, что её тоже не замечают люди. Она спокойно шагает почти посреди лестницы, хвост широко машет туда-сюд при каждом шаге. Стараюсь не попасть под этот размахивающую серую с проседью метлу.

― Постой, ― говорит Эйты, когда мы подходим уже к нашему этажу, и я послушно останавливаюсь.

― На что нам лесная ведьма, тем более, переселившаяся в город. Нам надо врага искать, а он где-то рядом.

― Ты его чувствуешь?

― Нет, она чувствует. Зачем бы еще старушенция сюда приехала, да волчицей тут по коридорам бродила? Чует, чует старуха моих врагов. Потому и идет ― разнюхать да разведать. Знаю я таких, выяснит, кто тут беспорядок нарушает, и покусает. Попытается хотя бы.

― А куда тогда? ― я половины не понял, но ясно, что как-то его волчица эта навела на мысль, где может быть его враг.

― Влево, прямо сквозь стену, и вверх. Шагай, не бойся, фингала под глазом не будет. Глаз-то твой на кроватке лежит.

Смеюсь беззвучно, иду в стену. Веселый парень, этот Эйты! С ним не сокучишься.

Поднимаюсь, и вижу, как по боковой лестнице идет чудовище. Натуральное чудовище, и тоже я почти пропустил его, но теперь уже следил все таки, и заметил. Всего на секунду позже, чем мне Эйты прошептал ― “Стой!”, ― и я остался в стене.

А чудовище прошло мимо два шага, и остановилось. Принюхалось поросячьим носом, повертело головой, смачно харкнуло прямо на пол, и тут увидел я вместо чудовища непонятного старикашку-дворника, я его даже видел пару раз. Из кармана робы торчит бутылка пива, грязнющие сапоги на нем кирзовые, сам он вонюч и противен. И нюхает, оглядывается, он на меня не смотрит, кажется.

― Ага, вот ты где! Сейчас я тебя и укушу за жопку! ― вдруг радостно говорит он, и я хочу броситься бежать, но Эйты останавливает

― Нихрена он не видит, пугает только, ― шепчет еле слышно. Волчицу так не опасался, при ней говорил почти нормально. А тут, хоть и говорит только в моей голове… Значит, может услышать.

Стою неподвижно, боюсь. Было бы тело, взмок бы весь от страха.

Дворник снова выглядит как чудовище ― невысокий, покрыт грязной шерстью, пасть у него огромная, несоразмерная, слюна противно капает, желтые клыки щерятся, на руках когти, на ногах копыта. Черт настоящий. Попринюхивался, постоял, поскреб когтями основание рогов.

― Никого, кажись, ― прохрипел он и сплюнул еще раз, ― Проклятие мерзкому комку шерсти, все, мать его, теперь на нервах, на нервах.

С этими словами вынул из кармана бутылку, и оказалось, что там только горлышко, остальное отколото. Стеклянные клинки поблескивают, черт-дворник пялится на “розочку”.

― Ах ты ж, мать его! Забыл, совсем забыл, теперь не поправиться, ― бормочет он, и вприскочку бежит наверх. 

― За ним, по стенам и быстро! ― командует Эйты, и я бегу.

Вверх бежать неудобно, да ещё и сквозь стены. Никогда бы не подумал, что так трудно ориентироваться в здании, если сквозь стены идти. К тому же что-то похоже, прав был Эйты, начинает со мной ерунда какая-то твориться. Словно бы здание шатается, сквозь него радуги пробивают, а на выходе из стены темно, и только через пару секунд становится видно что-то. 

Держусь. Я же не маленький, я могу. Могу!

— Стоп! — командует Эйты, и тише, почти ласково добавляет, — чуть-чуть уже осталось, сейчас обратно пойдём.

Выглядываю из стены — я прямо напротив кабинета Григория Ефремовича. Вижу, как чёрт надевает его тело как пальто. Вижу, как собирается сожрать душу самого врача. Надо бы испугаться, но сил нет. Все безразлично. Может, это все галлюцинации? Может, я умираю от болезни, и все это мне приснилось?

Вижу, как старуха-волчица бежит-ковыляет по коридору ― пока я со стенами разбирался, успела сбегать наверх, вниз и обратно, притомилась. Перед ней бежит кот, словно показывает дорогу, видит чудище, прыгает на  чёрта-дворника с бешеным мявом, а полупрозрачное нечто, ― сам Григорий Ефремович, шарахается в сторону.

— Сейчас вернёмся, я на время покомандую, не против? — спрашивает меня мой странный сон.

— Конечно, все, что угодно! — отвечаю я спокойно, это же сон, какая разница?

Эйты недоволен, но молчит. Мы возвращаемся в кровать. Как здорово! Так бы и лежать, но Эйты грубо отпихивает меня в сторону, и моё тело встаёт, и покачиваясь, куда-то тащится. 

― Эй, давай полежим! ― говорю я, но Эйты молча и настороженно стоит.

Я понимаю ― сейчас будет драка. Дворник в теле врача идет сюда, и Эйты готовится с ним биться. А я так устал, аж в глазах темно, все предметы вокруг окружены какими-то разводами, плывут, дрожат. И сам я дрожу. А Эйты встал около двери, вернее, меня поставил около двери. И стоит. 

Наконец, дверь открывается, и входит тело Григория Ефремовича.

― Привет, малыш, ― говорит чудовище в теле врача, и я слышу, что он по-прежнему хрипит, и даже, кажется, запах от него есть, совсем не врачебный ― запах помойки и гнили.

― Выписываться будем прямо сейчас! ― продолжает черт, и вертит головой, ищет меня в комнате, и тут Эйты что-то такое делает.

Боль искрой вспыхивает во мне, болит все, болят зубы, болят кости, глаза слезятся и слезы кипятком текут по щекам, оставляя дорожки неистовой боли.

Хочу кричать, верещать, вопить и стонать, но моё горло и рот не мои, ими управляет Эйты, и я вижу, как он из моей боли делает непонятное и бьет получившимся черта по затылку. Что-то вроде плети, и она впивается в затылок,входит куда-то вглубь черепа и боль прекращается, зато я вижу, как по плети течет потоком какая-то сила.

― Ах ты ж сука! ― кричит черт и падает. Выскакивает из тела, взмахивает когтистой лапой.

В руке Эйты плеть загорается огнем, выскакивает из затылка Григория Ефремовича, и щелкает перед самым рылом черта.

Вернее, щелкнула бы прямо по роже мерзкой, но он отскочил, заверещал, и бросился куда-то назад. На миг вижу там, куда он убегает огромную помойку, на миг в нос бьет отвратительный запах гнили, смерти, грязи, какой-то химии, и потом все пропадает, а Эйты ругается. Я слов таких не знаю, но по интонации, по настроению понятно ― ругается.

― Мы же победили, ― удивляюсь я, и Эйты отвечает

― Этот-то уродец убежал, и знает где мы. К тому же, я промахнулся от слабости, и теперь будут побочные эффекты, ― Эйты показывает рукой на то место, где плеть хлестнула по стене, по полу, когда чёрт-дворник отскочил, и я вижу, что там пляшет пламя. Горит плитка на полу. Она же не может гореть!

― Уходим отсюда, быстро! ― говорит Эйты, и я отвечаю

― А как же врач? Он же сгорит! И душе будет некуда вернуться!

Эйты оглядывается по сторонам, смотрит на огонь.

― Хорошо, сейчас.

Хлещет плетью по датчикам пожарной сигнализации и здание сотрясает вой тревоги.

Убирает плеть, хватает тело Григория Ефремовича, одним прыжком оказывается на окне, прыгает прежде, чем я успеваю испугаться.

Какая красота! Разворачиваются огненные крылья, широкие и очень красивые и мы быстро и плавно спускаемся прямо на дорожку. Крылья пропадают.

Я прямо чувствую, как в эти крылья утекала энергия, и когда они исчезают, становится легче. Красиво, но так можно и самим уйти в топливо для этого пламени.

Эйты бежит к оранжевой машинке, на которой приехала старуха.

Навстречу ему выскакивает кот. Он распушился, раздулся, глаза пылают, когти выпущены.

Эйты останавливается. 

― Приветствую тебя, рыцарь! ― говорит он, ― Прости, но нам нужна повозка.

Он салютует  коту плетью в правой руке, одновременно что-то делая левой. Даже я не понял, что именно, но кот отлетает в сторону, и тут же летит-прыгает-бежит обратно, к нам, когти выставил, сейчас порвет.

Но Эйты очень быстро садится внутрь оранжевой машинки и закрывает дверь.

― Извините, рыцарь, ничего личного. Я верну, ― говорит он и смотрит на приборную панель.

― Ты умеешь управлять этой телегой? ― спрашивает он меня, и я радуюсь ― двоюродный брательник показывал мне, где что в машине. Хоть как-то я могу вести. Но ведь…

― Слушай, мы же столкнемся! Нас же первый полицейский остановит!

― Не остановит. Главное, знать, как и что. Спокойно садись и поехали. Я помогу.

Перебираюсь с пассажирского сиденья за руль, смотрю на ключ. Бабка оставила ключ в замке зажигания, как глупо. Надеялась на кота?

Кот снаружи воет, как пожарная сирена, из здания валит дым и тоже воет сирена, рядом с машиной лежит тело Григория Ефремовича.

― Давай, поехали, нам сейчас нельзя ждать! ― говорит Эйты.

Завожу машину.