Глава 10

ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Серия вторая

Глава десятая. В которой герой принимает решение, не предусмотренное ни одним протоколом

Решение пришло не во сне и не в ванне. Оно пришло в очереди в лабораторную столовую — в том самом месте, где человека легче всего застать врасплох, потому что мысли его заняты подносом, вилкой и вопросом, дадут ли сегодня гречку или опять перловку.

Рябов стоял в очереди между Лапиным и Гореловым-младшим. Лапин, как обычно, что-то бормотал себе под нос — кажется, пересчитывал в уме параметры излучателя.

Горелов молчал, глядя в затылок впереди стоящего техника. Повариха в белом колпаке накладывала кашу, и черпак её двигался с той особой, выработанной годами монотонностью, которая исключает и спешку, и задержку.

Всё было обыденно. Всё было привычно. И именно в этой обыденности, среди запаха щей и звяканья подносов, Рябов вдруг осознал: он больше не участник эксперимента. Он — пленник.

Не в юридическом смысле. Юридически он был осуждённым, которому предложили альтернативу, и он согласился. Но в человеческом — да, он был пленником. Его тело изучали. Его сознание отправляли в иные измерения, как посылку, не спрашивая, хочет ли он этого. Его кормили, одевали, лечили — и за это он должен был умирать и возвращаться по первому требованию. Как лабораторная мышь с электродами в мозгу.

— Ты чего замер? — спросил Лапин, подталкивая его в спину. — Очередь двигается.

— Задумался, — ответил Рябов.

— О чём?

— О мышах.

Лапин пожал плечами и больше не спрашивал.

А Рябов смотрел на дверь столовой — обычную, железную, с электронным замком, — и думал о том, что каждая дверь в этом комплексе закодирована. Каждая. На входе в жилой блок — код. На входе в лабораторный зал — код. В медицинский блок — код. Даже в туалет для персонала — и тот по карточкам. Система безопасности здесь была выстроена с немецкой педантичностью, и за три недели пребывания Рябов успел понять: без карточки или цифрового ключа отсюда не выйти. А ключей у него не было.

Но у него было кое-что другое.

Он не хотел сбегать. Точнее, хотел — но не так, не сразу, не с концами. Он хотел выполнить задание. Найти медведя. Понять числа. Вернуться в тайгу, туда, где всё началось. Но для этого нужно было выйти за пределы лаборатории. А лаборатория не отпускала.

После ужина, когда он сидел в своей комнате и смотрел в потолок (занятие, ставшее для него почти медитативным), в дверь постучали. Вошла Кротова. Она была в халате поверх штатского — значит, задержалась после смены. В руках — планшет, как всегда. Но лицо — другое. Не профессионально-нейтральное, а какое-то… виноватое? Или Рябову показалось.

— Виктор Александрович, можно на минутку?

— Вы уже вошли.

Она присела на край стула — единственного, который был в комнате, не считая кровати.

— Я хочу задать вам один вопрос. Не как психиатр. Как человек.

— Задавайте.

— Вы думаете о побеге?

Рябов не изменился в лице. Армия научила его держать лицо при любых обстоятельствах. Но внутри что-то сжалось — как пружина, которую только что взвели.

— С чего вы взяли?

— Я наблюдаю за вами. — Кротова говорила тихо, но отчётливо. — Вы изменились после второго перехода. Вы стали спокойнее. Собраннее. Но вместе с тем — отстранённее. Вы смотрите на стены так, словно уже видите, что за ними. Вы изучаете замки. Вы запоминаете график смены охраны. Вы задаёте Лапину вопросы о радиусе действия детектора. Вопросы, которые не имеют отношения к вашим собственным экспериментам. Я психиатр, Виктор Александрович. Я умею складывать два и два.

Рябов молчал. Кротова вздохнула и продолжила:

— Я должна доложить об этом Лиханину. По инструкции. Если я не доложу, а вы сбежите — меня отстранят. Или хуже.

— Почему вы говорите это мне?

— Потому что я хочу, чтобы вы знали: утром коды на всех дверях сменят. Усилят охрану. Возможно, переведут вас в изолятор. У вас есть эта ночь. Одна ночь.

Она встала и пошла к двери. У порога обернулась:

— Я не знаю, зачем вам бежать. Не знаю, правда ли то, что вы видели в Хрониках, или это галлюцинация, вызванная перегрузкой мозга. Но я знаю одно: моя тётка была среди тех, кто ушёл. Её звали Елена. Елена Кротова. Вы видели её лицо. Вы помните её. Если есть хоть малейший шанс, что она жива, — я хочу, чтобы вы его использовали. Даже если для этого нужно нарушить все инструкции.

Дверь закрылась. Рябов остался один.

Он сидел на кровати и смотрел на часы. Девять вечера. До смены караула — три часа. До рассвета — десять. У него была одна ночь.

В половине двенадцатого он начал действовать.

Первая дверь — из жилого блока в коридор. Замок электронный, с цифровой панелью. Код он не знал. Но он знал другое: панель была старой модели, такие использовали ещё в восьмидесятых. Он видел такую же в пещере, на двери лабораторного склада, и там она была обесточена, но принцип работы он запомнил. Если замок электронный — значит, он завязан на контроллер. Если обесточить контроллер на долю секунды — замок разомкнётся автоматически. Защита от пожара.

Он не стал обесточивать. Он просто открыл распределительный щиток в конце коридора — тот самый, который он заметил ещё в первую неделю и к которому уборщица, не глядя, прислоняла швабру. Открыл. Нашёл нужный провод. Короткое замыкание — искра, хлопок, — и замок на двери щёлкнул.

Первая дверь открылась.

Вторая — лабораторный коридор. Здесь замок был механический, с накладной ручкой. Но изнутри он открывался простым поворотом. Охрана ставила засовы только снаружи, на ночь, а сейчас, в двенадцать, смена ещё не прошла. Рябов прислушался. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Он нажал на ручку. Дверь подалась.

Третья дверь вела в технический блок — туда, где стояли щитовые и вентиляция. Здесь замка не было вовсе, только задвижка. Он прошёл.

Четвёртая дверь — последняя перед выходом на поверхность. Здесь сидел охранник. Один. Молодой парень в серой униформе, с автоматом на коленях. Он не спал — читал журнал.

Какой-то автомобильный, с глянцевой обложкой. Рябов знал его: они иногда встречались в столовой, парень был из новеньких, звали его, кажется, Костей.

Костя был старательным, но неопытным — он смотрел в журнал, а не на мониторы, где отображались камеры.

Рябов подошёл со спины — тихо, как учили в армии, ступая на каблук, а потом перекатываясь на носок. Приём простой, но эффективный: удар ребром ладони в основание черепа. Не смертельно, если рассчитать силу. Рябов рассчитал.

Костя охнул и обмяк на стуле. Журнал упал на пол, раскрывшись на развороте с красным «Феррари».

— Извини, Костя, — сказал Рябов. — Ты не виноват. Просто ты сидел не на том месте.

Он быстро обыскал охранника. Ключ-карта — в нагрудном кармане. Бумажник — во внутреннем. В бумажнике — три тысячи рублей, мелочь, талон на обед. Фотография девушки. Рябов вернул фотографию обратно в бумажник, а бумажник сунул в свой карман. Куртка охранника — серая, с капюшоном — пришлась впору. Шапка. Перчатки. Через три минуты человек, вышедший через служебный вход на поверхность, был не Рябовым — беглым подопытным, — а обычным охранником в серой униформе, заступившим не в свою смену.

На поверхности было холодно. Декабрь. Снег скрипел под ногами. Лес вокруг базы стоял чёрный, молчаливый, и только где-то далеко, за кольцевой, мигали огни Москвы. Рябов шёл через лес, не оглядываясь, зная, что тревогу поднимут только утром, когда сменят караул. У него было шесть часов форы.

Он добрался до города на попутке. Дальнобойщик, вёзший макароны из Подольска, не спрашивал лишнего. Рябов заплатил ему из кошелька Кости и вышел на Кольцевой.

Москва встретила его равнодушием. Огни, машины, люди, спешащие по своим делам. Никому не было дела до человека в серой куртке, который стоял у входа в метро и думал, где ему переночевать.

Документов не было. Без документов — ни гостиницы, ни вокзала, ни даже ночлежки. Он вспомнил, что где-то на окраине, в районе Текстильщиков, есть организация, помогающая бедным, — что-то церковное или благотворительное, он слышал о ней ещё в бытность свою Учителем. Одна из его адепток рассказывала: там кормят, дают крышу над головой, не задают вопросов. Единственное условие — работа.

Он поехал туда.

Подвал был большой, сырой, но тёплый. Вдоль стен стояли двухъярусные кровати — штук двадцать, не меньше. В центре — стол, за которым сидели люди. Разные. Бомжи, безработные, бывшие заключённые, просто потерявшиеся. Они ели суп из пластиковых мисок и разговаривали вполголоса. Пахло щами, сыростью и тем особым запахом коллективной беды, который Рябов помнил ещё по казарме.

— Новенький? — спросила женщина в сером платке. Она была здесь главной — мать Мария, как её называли. Не монахиня, но что-то вроде того.

— Да.

— Документы есть?

— Нет.

— Понятно. — Она оглядела его. — Работать можешь?

— Могу.

— Тогда слушай правила. Подъём в шесть. Завтрак в половине седьмого. С восьми до часу — работа. Кто не работает — не ест. Обед в час. С двух до шести — снова работа. Ужин в семь. В девять — отбой. Пить нельзя. Курить можно на улице. Воровать — выгоняем сразу. Оружия нет?

— Нет.

— Верю. — Она усмехнулась. — У тебя глаза не бандитские. Ты скорее на беглого попа похож. Но это не моё дело. Койка вон там, у стены. Бельё в тумбочке. Мойся, ешь и ложись. Завтра скажу, что делать.

Рябов кивнул и пошёл к своей койке. Он лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в серый бетонный потолок. Где-то там, наверху, Лиханин уже, наверное, рвал и метал. Горелов прочёсывал лес. Лапин проверял свои расчёты. Кротова молчала. А он лежал в подвале для неимущих и думал о том, что его путь только начинается.

Утром его послали разгружать коробки. Потом — мыть посуду. Потом — подметать двор. Он работал молча, безропотно, и мать Мария, наблюдавшая за ним краем глаза, только качала головой: странный попался постоялец, слишком спокойный, слишком тихий. Такие либо святые, либо беглые.

Через два дня он нашёл барахолку. Она была недалеко — на пустыре за автобусной станцией, где по выходным раскидывали свои лотки продавцы всякого старья. Там было всё: от паяльников до списанных осциллографов, от старых телефонов до материнских плат неизвестного назначения.

Рябов обходил лотки и собирал детали — те самые, которые были нужны для портативного излучателя. Резисторы, конденсаторы, транзисторы, старый антенный усилитель от разбитого телевизора. Продавцы смотрели на него с подозрением, но деньги брали охотно.

Он собрал прибор за один вечер. Маленький — размером с пачку сигарет. Радиус действия — два метра, не больше. Но ему хватало. Два метра — это расстояние между ним и кассиршей в банке.

Банк он выбрал небольшой, на окраине. Никакой охраны, кроме камеры над входом. Окошко. Девушка лет двадцати пяти. Усталая, с синяками под глазами — видимо, работала с самого утра. Рябов подошёл к окошку, положил на стойку пачку сигарет и включил прибор.

Девушка моргнула. Раз. Другой. И вдруг улыбнулась — не ему, а чему-то внутри себя. Чему-то, что включилось и зазвучало на частоте семь герц.

— Здравствуйте, — сказал Рябов. — Мне нужно снять деньги со счёта.

— Конечно, — ответила она голосом, который не принадлежал ей до конца. — Сколько?

— Две тысячи долларов.

— Сию минуту.

Она отсчитала купюры — новенькие, хрустящие, — и протянула ему. Рябов взял деньги, выключил прибор и вышел из банка, не оглядываясь. Камера записала его лицо, но ему было всё равно. Через несколько часов он уже будет в поезде.

Доллары он разменял на вокзале — у барыг, которые крутились у касс и предлагали обмен «по хорошему курсу». Курс был грабительский, но это не имело значения. Ему нужны были рубли. Рубли — на билет. Билет — до станции, от которой шесть часов вездеходом до заставы.

Поезд отправлялся вечером. Он сидел в плацкарте, у окна, и смотрел, как проплывают мимо подмосковные дачи, леса, поля, полустанки с забытыми названиями. В голове крутились числа: 1799, 2034, 3210. Что они значат? Почему Ньютон? Почему медведь? Он не знал. Но он знал другое: то, что он видел в Хрониках, — это не галлюцинация. Третья мировая война, которая ещё не наступила, но уже видна на горизонте. Зависть, Страх и Тщеславие на чёрном коне. Города, обращённые в пепел. И цивилизации, которые рождались и умирали до них — много, много раз, — и никто не помнил предыдущих.

Он думал о том, что, возможно, ему дали шанс. Не как учёному. Не как солдату. Не как Учителю. А как человеку, который случайно оказался в нужном месте в нужное время — или в ненужном, это как посмотреть. Шанс предотвратить. Шанс изменить. Шанс разорвать цикл.

Он думал о Наталии. О её лице, о её голосе, о том, как она стояла у окна и говорила: «Останься». О том, как она плакала в подвале, когда луч коснулся её души. О том, как он не уберёг её. О том, что учёные, ушедшие в Новую Землю, — они, может быть, уже вернулись, но их никто не узнаёт. Может быть, они ходят среди нас. Может быть, они ждут. Может быть, Наталия тоже ждёт — там, в Астрале, у камня, готовая провести его дальше.

Он думал о медведе. О том, как шёл по кровавому следу и не знал, куда тот приведёт. О том, что медведь — не просто зверь. Что он — часть чего-то большего. Что он, возможно, знает путь. Или сам является путём.

За окном поезда проплывала тайга — бесконечная, белая, молчаливая. Она ждала его. Она всегда ждала.

Он закрыл глаза и уснул. Ему снился колокол, который не звонил, и медуза, которая пульсировала в такт его сердцу.

Конец десятой главы.