Глава 32

Глава тридцать вторая. В которой гора разлучает путников, вода говорит голосами умерших, а старик с лицом ребёнка задаёт вопросы, на которые нет ответов

Они вышли на рассвете.

Солнце ещё не показалось из-за трёх вершин, но небо на востоке уже налилось розовым, и снег на склонах горы казался лепестками шиповника, рассыпанными по чёрному камню. Ветер стих, и в наступившей тишине каждый звук — хруст наста под ногами, скрип лямок рюкзака, дыхание, вырывающееся облачками пара, — звучал отчётливо и гулко, как в пустом соборе. Горы стояли вокруг, древние и равнодушные, и Рябов чувствовал их присутствие почти физически — как чувствуют присутствие большого зверя в тёмной комнате, когда ещё не знаешь, нападёт он или пройдёт мимо.

Аслан шёл впереди, прокладывая тропу в глубоком снегу. За двести лет он пересек достаточно хребтов, чтобы научиться читать рельеф, как открытую книгу, но сейчас его движения были осторожными, почти неуверенными. Он останавливался чаще обычного, всматривался в скалы, словно ожидая, что те заговорят. Рябов заметил это и спросил:

— Что-то не так?

— Поле, — коротко ответил Аслан. — Ты чувствуешь?

Рябов прислушался к себе. Его собственное поле, всегда бывшее продолжением тела, невидимой кожей, дышащей на частоте семь герц, здесь вело себя странно. Оно не исчезло, но стало… чужим. Как будто гора накладывала на него свою собственную частоту, более древнюю, более глубокую, похожую на гул, который слышишь не ушами, а костями.

— Чувствую. Оно как будто… отвечает.

— Да. Гора живая. — Аслан остановился и опёрся на посох. — Я встречал такие места раньше. В Гималаях, в Андах, на Алтае. Там, где земля старая, очень старая, поле ведёт себя иначе. Оно не подчиняется. С ним нужно договариваться.

— Как?

— Не знаю. Каждый раз по-разному.

Три вершины, указанные в Сантиях, были хорошо видны — три острых пика, похожих на зубы дракона, вонзающиеся в ледяное небо. Река, уходящая под землю, нашлась у их подножия — она действительно исчезала в карстовой воронке, и вода падала в темноту с глухим, утробным рокотом, который был слышен за несколько сотен метров. Но входов в пещеру, вопреки ожиданиям, оказалось два. Они чернели на склоне горы на расстоянии примерно пятидесяти метров друг от друга — два тёмных провала среди замшелых скал, и от каждого тянуло холодом и запахом древнего камня.

— Это ловушка, — сказал Рябов. — Сантии говорили об одной пещере.

— Сантии писались сорок тысяч лет назад. За это время гора могла измениться. Обвалы. Землетрясения. А может быть, — Аслан помолчал, — может быть, она проверяет нас. Хочет, чтобы мы выбрали.

— И какой выбрать?

— Оба. — Аслан повернулся к нему, и в его светлых глазах Рябов увидел то, чего не видел раньше: тревогу. — Мы должны разделиться. Ты пойдёшь в левый. Я — в правый. Если один из нас найдёт камень, он позовёт другого. Если нет… встретимся здесь же.

— А если мы не встретимся?

— Тогда тот, кто выживет, продолжит путь. — Аслан положил руку на плечо Рябова. — Ты готов к этому?

Рябов не ответил. Он смотрел на два чёрных провала и чувствовал, как внутри него поднимается холод. Не страх — предчувствие. Что-то подсказывало ему, что если они разойдутся сейчас, то встретятся уже не такими, как прежде. А может быть, не встретятся вовсе.

— Будь осторожен, — сказал он наконец.

— Ты тоже. — Аслан сжал его плечо и пошёл к правому входу. Рябов проводил его взглядом — высокая фигура в плаще, с посохом, уходящая в темноту, — и шагнул в левый провал.

Темнота приняла его, как вода принимает пловца. Рябов зажёг фонарь, и луч выхватил из мрака стены, покрытые символами. Те самые расходящиеся круги, спирали, знаки бесконечности — но здесь, в живой плоти горы, они выглядели иначе, чем в свитках Ватикана. Они мерцали, словно впитывали свет фонаря и отдавали его обратно, и в этом мерцании Рябову чудилось движение. Как будто символы не были вырезаны в камне — как будто они плавали по нему, медленно, едва заметно, словно водоросли в тёмной воде.

Он шёл вглубь. Пол был неровным, усеянным обломками породы, и каждый шаг отдавался эхом, которое звучало дольше, чем следовало. Воздух был холодным и влажным, пахнущим древним камнем и чем-то ещё — едва уловимым, похожим на запах грозы, на запах озона, который бывает после удара молнии. Поле — его верное поле — всё ещё звучало, но как-то глуше, тише, словно толща горы приглушала его, как вода приглушает звук.

А потом он увидел первое видение.

На стене, прямо перед ним, символы вдруг сложились в картину. Человек в длинном балахоне стоял на коленях перед чёрным провалом, и лицо его было искажено ужасом. Рядом — другой человек, моложе, с посохом, пытался поднять его, но не мог. Картина была неподвижной, но Рябову показалось, что он слышит крик. Или эхо крика. Или память о крике, впитавшуюся в камень.

— Кто вы? — прошептал он.

Камень не ответил. Картина медленно угасла, и символы снова стали просто символами. Но Рябов понял: он не первый, кто идёт этим путём. До него были другие. И они не вернулись.

Он пошёл дальше. Через несколько минут стены перестали быть покрыты символами. Они стали гладкими, почти отполированными, и на них не было ни единого знака. Поле — ещё минуту назад слабое, но ощутимое — вдруг исчезло совсем. Рябов остановился и прислушался. Ничего. Тишина. Даже фонарь, кажется, стал светить тусклее, словно тьма здесь была плотнее, чем снаружи, и сопротивлялась свету.

И в этой тишине он услышал первый голос.

— Витя.

Он замер. Голос шёл не из стен. Он шёл откуда-то из глубины, из темноты, из его собственной памяти. Голос деда. Того самого, который сидел с ним на берегу реки и говорил: «Ты будешь видеть. Не бойся этого». Того самого, который умер, когда Рябову было пятнадцать, и которого он не проводил в последний путь, потому что был в армии.

— Витя, ты куда ушёл? — Голос звучал не как эхо, а как живой. Как будто дед стоял где-то рядом, в двух шагах, скрытый темнотой. — Ты обещал вернуться. Ты обещал, что мы сходим на рыбалку. Помнишь? На ту реку, где щука сорвалась. Ты ещё плакал потом. А я сказал: «Не плачь, внук. Рыба — она не главное. Главное — что мы вместе». А ты всё равно плакал.

Рябов стоял, не в силах пошевелиться. Он помнил. Помнил ту рыбалку, помнил сорвавшуюся щуку, помнил свои детские слёзы. И он помнил, что дед умер, пока он был на службе. Мать написала ему письмо, но оно шло три недели, и когда Рябов получил его, деда уже похоронили.

— Я не смог приехать, — сказал он вслух. — Я не знал.

— Ты много чего не знал, — ответил голос. — Ты не знал, что твоя мать плачет каждую ночь. Ты не знал, что твоя Наталия ждала тебя до последнего. Ты не знал, что Лапин верил в тебя больше, чем в свои формулы. Ты много чего не знал, Витя. И до сих пор не знаешь.

— Что я должен знать?

— Себя. Ты думаешь, что ты — Самшраяка, Примиряющий, тот, кто даёт убежище. Но ты даже себе не дал убежища. Ты бежишь. Всю жизнь бежишь. От матери. От Наталии. От Блейка. От себя. Куда ты бежишь сейчас?

Рябов молчал. Ответа не было. Голос деда замолчал, оставив после себя тишину, которая была хуже любого звука. Рябов пошёл дальше. Он знал, что это иллюзия, порождённая горой, защитным полем, чем-то ещё. Но от этого знание не становилось легче.

Второй голос пришёл через несколько минут. Женский. Наталия.

— Ты мог остаться, — сказала она. — В тот вечер, когда я стояла у окна и просила тебя остаться. Ты помнишь? Был дождь. Я смотрела на фонарь за окном, и он мигал — наверное, проводка барахлила. Я сказала: «Останься». А ты сказал: «Я должен». Почему ты должен был? Кому? Блейку? Он врал тебе. Он с самого начала врал. А я — нет. Я никогда тебе не врала. Но ты выбрал его. Ты всегда выбираешь не тех.

— Я вернулся, — сказал Рябов. — Я пытался…

— Ты пытался исправить. Но исправлять — это не то же самое, что не ломать. Ты сломал меня. Сломал нас. И теперь ты хочешь сломать мир, думая, что чинишь его. Ты уверен, что Врата нужно закрыть? Может быть, они — часть нас? Может быть, без них мы перестанем быть людьми?

Рябов закрыл глаза. Он вспомнил её лицо. Усталую складку у губ. Седую прядь в тёмных волосах. Он вспомнил, как она плакала в подвале, когда луч коснулся её души. И как она улыбалась потом, работая в «Пути», составляя расписания, встречая новых людей. Он дал ей смысл — и он же его отнял.

— Я не знаю, — сказал он. — Я никогда не знаю. Я просто иду.

— Вот именно. Ты просто идёшь. А люди вокруг тебя падают.

Голос Наталии затих. Рябов стоял в темноте, и фонарь в его руке дрожал. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не вера. Не решимость. Что-то более хрупкое. Уверенность в том, что он делает правильное дело. Он всегда был уверен — даже когда ошибался, даже когда признавал ошибки. Но теперь, здесь, в толще горы, где поле молчало, а голоса говорили правду, уверенность уходила, как вода уходит в песок.

Он пошёл дальше. Коридор сузился, стал низким, и ему пришлось нагибаться. Камень давил на плечи, на голову, словно гора пыталась раздавить его. А потом он вышел в зал.

Огромный. Свод терялся в темноте, и луч фонаря не достигал потолка. Пол был покрыт водой — чёрной, неподвижной, такой гладкой, что она казалась зеркалом, в котором отражалась темнота. Вода доходила до щиколотки, но не была холодной — она была никакой, без температуры, словно не настоящая. И с потолка, невидимого в темноте, падали капли.

Кап. Кап. Кап.

Ритм был неровным, сбивчивым, как сердцебиение больного. И каждая капля, ударяясь о поверхность воды, рождала звук, похожий на шёпот. Множество шёпотов. Сотни. Тысячи. Они накладывались друг на друга, и в этом хоре Рябов различал обрывки фраз.

— …не забудь меня…

— …холодно…

— …я не хотел умирать…

— …мама…

— …прости…

— …ты мог спасти нас…

Он узнал этот голос. Лапин. Семён Ильич Лапин, физик-теоретик, который верил в него. Его голос звучал не обвиняюще, а устало. Как будто он просто констатировал факт.

— Ты мог спасти нас, — повторил Лапин. — Ты знал, что Блейк опасен. Знал, что он носит в себе тьму. Но ты оставил его с нами. Ты думал, что прощение — это всё, что нужно. Но прощения мало, Рябов. Нужно ещё внимание. Нужно ещё время. А ты не дал нам ни того, ни другого.

— Я не знал, — прошептал Рябов. — Я не знал, что Разиэль…

— Ты не знал, — подхватил другой голос. Кротова. Вера Сергеевна. — Ты много чего не знал. Ты не знал, что я ждала вести о тётке. Ты обещал мне, что я увижу её. Ты обещал — и не выполнил. Я умерла, не узнав, жива ли она. Ты даже не попрощался.

— Я… я не успел.

— Ты никогда не успеваешь, — сказал третий голос. Дронов. — Ты всегда на шаг позади. Ты спасаешь мир, но не можешь спасти тех, кто рядом. Ты — Самшраяка, Примиряющий. Но ты не примирил нас. Ты просто бросил нас. Как бросал всех.

Рябов стоял в ледяной воде, и голоса обступали его, как толпа. Он не мог защититься — поле исчезло. Он не мог убежать — ноги не слушались. Он мог только слушать. И каждый голос был ударом. Каждая фраза — ножом.

А потом он услышал голос, которого не ожидал. Свой собственный.

— Ты прав, — сказал он. — Я не успел. Я не спас. Я виноват. Я признаю это. Я — не бог. Я — не герой. Я — человек, который ошибался и будет ошибаться. Но я здесь. Я стою в этой воде и слушаю вас. Я не убегаю. Не сейчас. Вы можете говорить всё, что хотите. Я приму это. Потому что я — Самшраяка. Примиряющий. Тот, кто даёт убежище. Даже голосам. Даже мёртвым. Даже себе.

Он закрыл глаза и повторил своё имя — тихо, одними губами. И шёпоты стали тише. Они не исчезли — они просто отступили на безопасное расстояние, как волки, которые поняли, что добыча не так беззащитна, как казалось. Рябов перешёл зал, чувствуя, как вода холодит ноги. На том берегу, у выхода из зала, он остановился и оглянулся. Вода была чёрной и гладкой. Никаких голосов. Только капли, падающие с невидимого потолка. Кап. Кап. Кап.

Он прошёл испытание.

Аслан, вошедший в правый вход, не знал, что гора будет испытывать и его.

Его пещера была другой — не широкой и неровной, а узкой, как коридор, и уходящей вниз под крутым углом. Он спускался, опираясь на посох, и считал шаги. На сотом шаге он заметил, что стены здесь не покрыты символами. Они были голыми, гладкими, и от этого казались ещё более враждебными. На двухсотом шаге он почувствовал, что идти стало труднее. Не потому, что пол стал круче. А потому, что тело вдруг стало тяжелее. Ноги налились свинцом. Посох, всегда бывший лёгким, словно тростинка, теперь давил на ладонь, как будто кто-то невидимый тянул его вниз.

Аслан остановился и посмотрел на свою руку. Кожа на тыльной стороне ладони, всегда смуглая и гладкая, стала сухой. Морщинистой. Он потрогал её пальцами — она шелушилась, как старая кора. Он перевернул руку ладонью вверх. Линия жизни, которая двести лет оставалась неизменной, укорачивалась на глазах — медленно, но неумолимо.

Страха не было. Было любопытство. Двести лет он не старел, не болел, не чувствовал приближения конца. И теперь, глядя на свою стареющую руку, он испытывал нечто, похожее на облегчение. Как будто тяжёлый груз, который он нёс всё это время, наконец начал спадать.

Он пошёл дальше. Каждый шаг давался труднее предыдущего. Суставы ныли — колени, плечи, запястья. Дыхание стало частым и поверхностным, как у загнанного зверя. Посох уже не помогал — он мешал, цеплялся за камни, выскальзывал из ослабевших пальцев. Аслан прислонил его к стене и пошёл дальше без опоры.

Стены вокруг него начали меняться. Они больше не были голыми — на них проступали образы. Не символы, а сцены из его собственной жизни. Вот он, двенадцатилетний мальчик, лежит на снегу и смотрит в небо, а над ним склоняются двое мучителей. Вот он, двадцатилетний, идёт по тайге, и руки его по локоть в крови. Вот он в Гималаях, стоит на коленях перед старым проводником и просит научить его. Вот он встречает Рябова — молодого, растерянного, со светящимся полем, которого не может скрыть даже армейская форма.

Голоса пришли позже. Они не были такими, как у Рябова. Это были голоса тех, кого он убил. Много голосов. Первый — тот, кого он ударил ножом в двенадцать лет. «Ты думал, что спасаешься, — сказал он. — Но ты просто стал таким же, как мы. Убийцей». Второй — женщина, которую он не смог спасти в Гималаях. «Ты учился закрывать Врата, но не смог закрыть мои. Я умерла, а ты ушёл». Третий — его брат, старший, который кричал на него в детстве. «Ты бросил нас. Ты ушёл и не вернулся. Мы ждали тебя. Мы состарились и умерли, а ты всё шёл».

Аслан слушал и шёл. Он не отвечал. Он уже ответил на эти обвинения — много лет назад, когда закрывал Врата Гнева. Он принял свою вину. Он простил себя. И теперь эти голоса были просто эхом, отголоском, который не мог причинить ему боль. Но они могли другое — они могли отнять силы. И они отнимали.

Зал с водой встретил его неожиданно. Аслан вошёл в него и остановился. Вода была чёрной, маслянистой, и доходила до колен. Капли падали с потолка, и каждая капля была голосом. Но в отличие от зала, где был Рябов, здесь вода не отражала темноту. Она отражала его самого.

Аслан увидел своё отражение и не узнал его. На него смотрел не проводник, а юноша. Тот самый двенадцатилетний мальчик с глазами, полными гнева. Он стоял в воде напротив и смотрел с ненавистью.

— Ты думаешь, что ты изменился? — спросил он. — Ты думаешь, что закрыл меня? Нет. Ты просто спрятал меня. Я всё ещё здесь. Я — это ты. И я хочу выйти.

— Ты вышел, — сказал Аслан. — Давно. Ты убил тех двоих. Ты спас меня.

— Я не спасал тебя. Я мстил. А ты — ты просто старик, который устал. Ты хочешь умереть. Признай это.

Аслан долго смотрел на своего двойника. Потом кивнул.

— Да. Я хочу умереть. Я устал. Я прожил двести лет — дольше, чем кто-либо из моей семьи. Я видел, как рождаются и умирают цивилизации. Я ждал того, кто сможет закончить начатое. И я дождался. Рябов там, в другой пещере, проходит свой путь. А я прошёл свой. Я не боюсь смерти. Я приветствую её.

Отражение помолчало, а потом улыбнулось — не злой, а понимающей улыбкой.

— Тогда иди. Иди и встреть её.

Вода расступилась. Аслан перешёл зал. На том берегу он упал — ноги больше не держали. Он лежал на холодном камне и смотрел в темноту. Где-то там, наверху, было небо. Где-то там, впереди, был выход. И Рябов.

Он поднялся и пошёл.

Выход из пещеры вывел Рябова не туда, где он вошёл. Он оказался в узком ущелье, зажатом между двумя скалами. Солнце стояло уже высоко, но здесь, в тени, было сумрачно и холодно. Рябов огляделся — Аслана не было. Но был кто-то другой.

На камне посреди ущелья сидел старик.

Ему можно было дать и восемьдесят, и восемьсот лет. Лицо было изрезано морщинами, как русло пересохшей реки после паводка. Тело казалось высохшим, почти прозрачным — сквозь кожу просвечивали кости. Но глаза — глаза были глазами ребёнка. Большие, чистые, голубые, с длинными ресницами. Они смотрели на Рябова с весёлым любопытством, как смотрят дети на новую игрушку.

Одет старик был в бесформенный балахон, похожий на тот, что носил Урсун, но более грубый, словно сотканный из тумана или из света, который забыл, как светить. Ноги его были босы, и пальцы, длинные и узловатые, касались камня, на котором он сидел. Рядом с ним, прислонённый к скале, стоял посох Аслана. Тот самый, который проводник оставил в пещере.

— Здравствуй, — сказал старик. Голос у него был странный — одновременно старческий и детский, как будто говорили двое разом, и их голоса сплетались в один. — Я ждал тебя. Точнее, вас. Твой спутник ещё идёт. Или уже нет? Посмотрим.

— Кто вы? — спросил Рябов.

— У меня много имён. В этом цикле меня называют Хранителем Порога. В прошлом называли Стражем Входа. В позапрошлом — Тем-Кто-Задаёт-Вопросы. Мне больше нравится последнее. — Он улыбнулся, и его детские глаза заблестели. — Я не тот, кого ты ищешь. Тот камень — мой родственник. Дальний. Очень дальний. Я охраняю вход. А он — выход. Мы с ним как братья, которые никогда не встречались. Он спит и видит сны. А я бодрствую и задаю вопросы.

— Какие вопросы?

— Разные. Много вопросов. — Старик пошевелил пальцами, и на его ладони зажёгся свет — маленький, тёплый, как огонёк свечи. — Я задаю их всем, кто приходит сюда. За сорок тысяч лет здесь прошло много людей. Одни были воинами. Другие — мудрецами. Третьи — просто глупцами, которые заблудились в горах. Я задавал им вопросы. Никто не ответил. Никто. — Он покачал головой с деланым сожалением. — Может быть, ты ответишь?

В этот момент из второго выхода, шатаясь, появился Аслан. Рябов едва узнал его. Лицо проводника, всегда бывшее спокойным и смуглым, теперь было бледным, как старый пергамент. Глубокие морщины, которых не было ещё утром, изрезали лоб и щёки. Волосы, чёрные с проседью, стали совершенно белыми — не седыми, а именно белыми, как снег на вершинах. Он шёл, сгорбившись, вытянув руки перед собой, как слепой. Ему было не двести лет. Ему было две тысячи. Он был похож на человека, который прожил не одну жизнь, а несколько, и все они разом навалились на его плечи.

— Аслан! — Рябов бросился к нему и подхватил, не давая упасть. Тело проводника было лёгким, почти невесомым, как высохшая ветка, которую ветер вот-вот сломает.

— Я… прошёл, — прошептал Аслан. — Вода… голоса… я слышал их. Я слышал отца. Он говорил… что гордится мной. — Он закашлялся. На губах выступила кровь — не красная, а тёмная, почти чёрная. — Рябов… я…

— Молчи. Береги силы. Я сейчас что-нибудь придумаю.

— Ах, — сказал старик с лицом ребёнка, глядя на них с любопытством, — вот и второй гость. Он прошёл свой путь. Но, кажется, он потратил слишком много сил. Жаль. Жаль. Он не успеет ответить на мои вопросы.

— Какие вопросы? — Рябов повернулся к нему, всё ещё держа Аслана. — Что вам нужно? Мы пришли за камнем. Мы не хотим никому причинять вред.

— Вред? — Старик рассмеялся, и его смех был похож на звон колокольчика. — Ты думаешь, что можешь причинить мне вред? Ты, Самшраяка, со своим полем, которое здесь не работает? Ты, который прошёл через зал воды и едва не утонул в голосах? Нет, мальчик. Ты не можешь причинить мне вред. Но ты можешь ответить на мои вопросы. Если ответишь — я пропущу тебя к камню. Если нет — останешься здесь. Как те, кто приходил до тебя.

Он поднял руку, и свет на его ладони разгорелся ярче. Рябов почувствовал, как воздух вокруг него сгущается. Тело перестало слушаться — не от страха, а от внешней силы, которая обездвижила его, как парализует добычу яд змеи.

— Отпустите его, — прошептал Аслан. — Он не сделал вам ничего плохого.

— А ты? — Старик перевёл взгляд на проводника. — Ты сделал много плохого. Ты убивал. Ты лгал. Ты завидовал. Ты гневался. Ты думаешь, что закрыл свои Врата, но они всё ещё здесь. — Он коснулся пальцем лба Аслана. — Вот здесь. Спрятаны. Ждут.

— Я знаю, — сказал Аслан. — Я всегда знал.

— Хорошо. Тогда ты понимаешь, что заслуживаешь смерти.

— Я не боюсь смерти.

— Я знаю. Поэтому ты ещё жив. — Старик убрал палец. — Но ненадолго.

Он повернулся к Рябову и хлопнул в ладоши. Звук получился глухим, как удар в бубен, и эхо его разнеслось по ущелью, отражаясь от скал.

— Итак. Три вопроса. Отвечай. Если ответишь правильно хотя бы на один — я пропущу тебя. Если нет — останешься здесь. Навсегда. Или пока не умрёшь. Что наступит раньше.

— Я не знаю ответов, — сказал Рябов. — Я даже не знаю, что вы хотите услышать.

— Вот именно. — Старик улыбнулся. — Ты не знаешь. А знать нужно. Вопрос первый. Слушай внимательно. Я повторяю его каждому, и каждый отвечает неправильно. Что было раньше: тьма или свет? И что останется, когда не станет ни того, ни другого?

Рябов молчал. Он держал Аслана, чувствуя, как жизнь покидает его друга, как его дыхание становится всё тише и тише. Свет или тьма? Какая разница? Ему хотелось закричать: «Отпустите нас! Дайте нам пройти!» Но он знал, что крик не поможет.

— Я не знаю, — сказал он.

— Не знаешь. Ладно. — Старик не выглядел разочарованным. — Вопрос второй. Если ты можешь спасти только одного — того, кого любишь, или всё человечество, — кого ты выберешь?

Вот он. Тот самый вопрос. Рябов смотрел на Аслана — на его белые волосы, на его бледное лицо, на его закрытые глаза. Он любил его? Нет. Не так, как любил Наталию. Не так, как любил мать. Но он был его другом. Его проводником. Тем, кто ждал двести лет.

— Я уже делал этот выбор, — сказал Рябов. — Там, в Москве, когда оставил Наталию и ушёл с Блейком. Я выбрал человечество. И ошибся. Я потерял и её, и человечество.

— Значит, теперь ты выберешь того, кого любишь?

Рябов посмотрел на Аслана. Потом на старика.

— Я не знаю.

— Опять не знаешь. — Старик вздохнул. — Ты удивительно неосведомлённый человек, Самшраяка. Может быть, третий вопрос окажется тебе по зубам. Зачем ты живёшь?

Тишина. Только ветер шумит в скалах. Только хриплое дыхание Аслана. Только стук сердца Рябова, который вдруг стал громким, как барабан.

— Я живу, чтобы… — начал он и осёкся.

— Чтобы что? Закрыть Врата? Спасти человечество? Искупить вину? Доказать что-то самому себе? — Старик наклонился вперёд, и его детские глаза оказались совсем близко. — Всё это — чужие цели. А твоя — где?

Рябов открыл рот — и закрыл. У него не было ответа. Вся его жизнь после пещеры была чередой целей, которые ставил перед ним кто-то другой: Бессонов, Урсун, Гринберг, Аслан, даже Двенадцать. А чего хотел он сам? Он не знал.

— Я хочу… — прошептал он и замолчал.

— Вот именно. — Старик выпрямился. — Ты не знаешь. Три вопроса — ни одного ответа. Ты такой же, как все.

Он поднял вторую руку, и свет на его ладони разросся, превратился в сияющую сферу, которая поплыла по воздуху. Она была похожа на мыльный пузырь — идеально круглая, переливающаяся всеми цветами спектра, — но Рябов знал: это не мыльный пузырь. Это клетка. Сфера приблизилась к нему, расширилась, и он почувствовал, как его тело перестаёт слушаться. Невидимая сила обездвижила его — не грубо, а мягко, как будто он погрузился в тёплый кисель. Сфера разрослась, превратилась в прозрачный кокон, сотканный из света и силового поля. Он был прочным, как сталь, но эластичным, как резина. Рябов не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Аслан, лежавший у него на коленях, тоже оказался внутри — и в этом замкнутом пространстве его дыхание стало ещё тише, почти неслышным.

— Ты спрашивал, кто я, — сказал старик, поднимаясь с камня. Он взял посох Аслана, прислонённый к скале, повертел в руках и поставил обратно. — Я — последнее, что стоит между тобой и камнем. Я не враг тебе. Я не друг. Я — вопрос. Вопрос, на который ты не смог ответить. И пока ты не найдёшь ответа, ты останешься здесь. Думай, Самшраяка. Думай. Время у тебя есть. Пока есть.

Он развернулся и пошёл прочь по ущелью. Его фигура, закутанная в бесформенный балахон, удалялась, становилась всё меньше и меньше, пока не растворилась в воздухе, как будто её и не было.

Рябов остался один в коконе с Асланом на руках.

— Аслан, — позвал он. — Аслан, не уходи.

Проводник открыл глаза — светлые, прозрачные, как вода в лесном озере. Он смотрел на Рябова и, кажется, улыбался — хотя на измождённом лице трудно было разобрать выражение.

— Не вини себя, — прошептал он. — Я знал, что так будет. Я ждал двести лет. Я устал. Ты… ты закончишь. Без меня.

— Нет. Мы закончим вместе. Мы всегда были вместе.

— Ты был мне… как сын. — Аслан говорил с трудом, каждое слово давалось ему как последний шаг в гору. — Я не говорил тебе. Не хотел… привязываться. Но ты стал мне сыном. Больше, чем те, кто родился от моей крови. Ты… ты возьми посох. Мой посох. Он поможет. Он знает дорогу.

— Я возьму. — Рябов чувствовал, как слёзы текут по его щекам. — Я возьму. Обещаю.

— И скажи… скажи моему отцу… что я закрыл их. Закрыл Врата Гнева. Как он просил.

— Ты сам ему скажешь.

— Нет. — Аслан улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то от прежнего проводника — спокойное, мудрое, всё понимающее. — Я своё отжил. Теперь — ты.

Его глаза закрылись. Дыхание остановилось. И в этот момент тело Аслана изменилось. Оно высохло, съёжилось, стало лёгким и полым, как сброшенная змеиная кожа. Рябов держал на руках уже не человека — чучело. Оболочку. Как будто Аслан был бабочкой, которая вылупилась из кокона и улетела, оставив пустую оболочку на ладони.

Рябов сидел в прозрачной клетке, прижимая к груди то, что осталось от его друга, и не мог ни плакать, ни кричать. Он просто сидел и смотрел в пустоту. А потом он почувствовал это.

Тонкое, едва уловимое прикосновение к своему сознанию. Как будто кто-то невидимый провёл пальцем по внутренней стороне его черепа. Кто-то читал его мысли. Медленно. Спокойно. Как перелистывают страницы книги.

Рябов знал, кто это мог быть. Разиэль. Или тот, кто стоял за Разиэлем. Или сама гора. Или старик с лицом ребёнка, который не ушёл, а просто сделал вид, что ушёл, и теперь наблюдал за ним откуда-то из темноты. Он не знал. Но он знал другое: пока он заперт здесь, мир там, снаружи, продолжает катиться к жатве. Блейк всё ещё во власти Разиэля. Оставшиеся ключники всё ещё держат Врата открытыми. Двенадцать всё ещё ждут. А он сидит в клетке и не может пошевелиться.

Он закрыл глаза. И стал думать над вопросами.

Что было раньше: тьма или свет? И что останется, когда не станет ни того, ни другого? Кого спасти — одного или всех? Зачем он живёт?

Где-то глубоко под ним, в толще горы, что-то пульсировало. Медленно. Ритмично. Семь герц. Камень. Он был там. Он ждал.

Конец тридцать второй главы.