Глава 34

Глава тридцать четвёртая.

Он стоял у входа в ущелье, и снег, падавший с низкого неба, не касался его. Снежинки облетали фигуру, как облетают камень в ручье, — не потому, что он был горяч, а потому, что само пространство вокруг него было иным, подчинённым чужой воле. Ветер, завывавший между скал, не шевелил его плащ. Плащ двигался сам — медленно, ритмично, как дыхание.

Рябов остановился в двадцати шагах. Посох Аслана в его руке был тёплым, и это тепло казалось единственной настоящей вещью во всём ущелье. Он чувствовал, как поле камня — древнее, спокойное, необоримое — струится откуда-то из глубины горы, обволакивая его. Защита работала. Но достаточно ли её?

Разиэль не двигался. Его лицо — то, что было вместо лица, — менялось каждую секунду. Рябов уже видел это раньше, в пустоте, но теперь, в физическом мире, смена образов была почти невыносимой. Мужчина. Женщина. Старик. Ребёнок. Юноша. Девушка. Каждое лицо — чьё-то украденное, чья-то боль, чья-то смерть. И все они смотрели на Рябова с одним и тем же выражением — спокойной, всезнающей усталостью.

— Ты всё-таки выбрался, — сказал Разиэль. Голос его был мягок, как шёпот, но в нём звенел металл. — Я знал, что старик тебя отпустит. Он всегда отпускает. Его вопросы — это не замок. Это зеркало. Ты понял это?

— Понял, — ответил Рябов. — Я увидел в нём себя.

— Вот как? — Разиэль слегка склонил голову, и на его лице промелькнуло лицо Аслана — белое, изрезанное морщинами, с закрытыми глазами. — И что ты увидел?

— Человека, который бежал от себя. Который искал ответы снаружи, потому что боялся заглянуть внутрь. Который думал, что имя — это маска, а не суть. — Рябов помолчал. — Я увидел тебя.

На мгновение лик Разиэля замер. Смена образов прекратилась, и Рябов увидел истинное лицо — не молодое и не старое, не мужское и не женское, а то, что было до всех лиц: пустоту, в которой тлели два уголька. Глаза. Они смотрели на него с выражением, похожим на изумление.

— Смело, — произнёс Разиэль. — Очень смело. Но смелость не заменит ответа. Ты знаешь, зачем я здесь.

— Знаю. Ты хочешь камень.

— Я хочу то, что камень может дать. — Разиэль сделал шаг вперёд, и Рябов почувствовал, как поле вокруг него напряглось, готовясь отразить атаку. — Я хочу власть над дверьми, которые открыл когда-то. Я хочу закрыть их — по-своему. Чтобы никто не смог открыть их снова. Чтобы тьма и свет поменялись местами. Чтобы я был наверху, а Двенадцать — внизу, где им и место.

— Ты хочешь мести.

— Я хочу справедливости! — В голосе Разиэля впервые прозвучала настоящая страсть — не наигранная, не холодная, а горячая, как уголь под пеплом. — Ты не знаешь, что они сделали со мной. Они использовали меня. Они пообещали свободу и превратили в раба. Я был первым, кто открыл Врата Отчаяния, но я же был первым, кто попытался их закрыть. И что я получил? — Он рассмеялся, и смех его был сухим, как треск ломающихся веток. — Тысячи лет в темноте. Тысячи лет служения. Тысячи лет быть тем, кого посылают, когда нужно сломать человека. А ты хочешь, чтобы я просто… отпустил это?

— Я не хочу, чтобы ты отпускал. — Рябов сделал шаг навстречу. — Я хочу, чтобы ты вспомнил, кем был до того, как открыл Врата. До того, как стал Разиэлем.

— У меня не было имени до Врат. Я был никем.

— У тебя было имя. — Рябов закрыл глаза и сосредоточился. Камень отозвался мгновенно — образ пришёл сам, как давно забытый сон. — Тебя звали Айдан.

Разиэль вздрогнул. Впервые за весь разговор — по-настоящему. Лицо его дёрнулось, черты поплыли, как воск над огнём, и на мгновение проступило другое — молодое, осунувшееся, с большими серыми глазами, в которых стоял не страх, а безмерная, всепоглощающая усталость.

— Откуда… откуда ты знаешь? — Голос его сорвался.

— Мне показал камень. — Рябов открыл глаза. — И он показал не только имя. Он показал всё. Ты был пастухом. Жил на зелёных холмах, где не было ни городов, ни дорог, ни стен. У тебя была сестра, младшая. Она умерла от лихорадки, и ты винил себя, потому что не смог её спасти. Ты ходил к старой женщине, которая умела говорить с духами, и она сказала: «Есть дверь. Если откроешь её, сможешь вернуть её». Ты открыл. Но вместо сестры пришло Отчаяние. И ты стал его рабом.

Тишина повисла между ними — тяжёлая, как мокрый снег. Разиэль стоял неподвижно, и его лицо, наконец, перестало меняться. Теперь на нём была только боль. Чистая, обнажённая, невыносимая.

— Ты не знаешь, каково это, — прошептал он. — Держать в руках силу, которая может всё, кроме одного — вернуть тех, кого любишь. Я открыл дверь, чтобы спасти её. А она осталась за дверью. Навсегда.

— Поэтому ты служишь Двенадцати? Потому что они обещают вернуть её?

— Они не обещают. Они держат её. — Разиэль поднял руку, и воздух вокруг неё задрожал. — Её душу. Они не пускают её ни на Новую Землю, ни в перерождение. Она заперта между мирами, и я… я делаю всё, что они говорят, потому что надеюсь, что однажды они её отпустят.

— Они не отпустят. — Рябов покачал головой. — Ты знаешь это не хуже меня. Они не умеют отпускать. Они умеют только затягивать петлю.

Разиэль молчал. Ветер выл в скалах. Где-то далеко, у входа в пещеру, зашёлся лаем горный зверь — не то лиса, не то что-то более древнее.

— У меня есть предложение, — сказал Рябов.

— Какое?

— Отпусти Блейка. Он не виноват в том, что ты использовал его. Он уже наказан достаточно. А потом — помоги мне. Помоги закрыть Врата. Не для Двенадцати. Для себя. Для своей сестры. Камень может освободить её. Я знаю, где она.

— Ты… — Голос Разиэля сорвался. — Ты видел её?

— Камень показал. Она в Нижнем мире. В том самом месте, где я был. Она ждёт тебя. Она не винит. Она просто ждёт.

Разиэль закрыл лицо руками. Его плечи дрожали. Снег, наконец, начал касаться его — и таять, как на обычном человеке. Магия, державшая его, ослабевала.

— Я не могу, — прошептал он. — Я слишком далеко зашёл. Слишком много сделал. Кто простит меня?

— Я прощу. — Рябов сделал ещё шаг. — И она простит. И все, кого ты обидел, — простим. Потому что прощение — это не награда за хорошее. Это то, что мы даём, чтобы разорвать цепь. Или ты хочешь нести её вечно?

Разиэль медленно опустил руки. Лицо его было мокрым — то ли от снега, то ли от слёз.

— Что я должен сделать?

— Отпусти Блейка. Сначала — он. Потом — остальное.

И Разиэль сделал шаг назад. В воздухе что-то щёлкнуло — невидимая нить, связывавшая его с Блейком, лопнула. Где-то там, у выхода из ущелья, за валунами, раздался стон. Человеческий. Полный боли и облегчения.

— Теперь звонки, — сказал Рябов. — Ты знаешь номера. Ты знаешь пароли. Позвони им. Скажи, что всё кончено.

— А ты?

— А я буду рядом.

Разиэль сунул руку в складки плаща и достал оттуда нечто, чего Рябов никогда не видел. Маленькую металлическую пластину, на которой проступали знаки. Не телефон — нечто древнее, но выполняющее ту же функцию. Он нажал на пластину, и она засветилась.

— Первый, — сказал Разиэль. — Пароль 1799.

Тишина. Потом щелчок. Голос — мужской, сухой, как осенний лист:

— Разиэль? Что случилось?

— Всё, — ответил тот. — Время истекло. Я ухожу. И вы уйдёте. Камень найден. Врата закрываются. Ваша игра окончена.

— Ты не посмеешь…

— Уже посмел.

Разиэль нажал на пластину снова. Второй номер. Пароль 2034.

— Слушаю, — произнёс женский голос, холодный, как ветер с ледника.

— Второй, — сказал Разиэль. — Это конец. Вы финансировали Врата. Теперь Врата закроются, и ваши деньги обратятся в прах.

— Ты блефуешь.

— Узнаешь.

Третий номер. Пароль 3210.

Ответом была тишина. Потом — медленное, шуршащее дыхание.

— Разиэль. Ты всегда был слаб. И ты всегда будешь слаб. Двенадцать найдут тебя.

— Уже нет.

Разиэль разжал пальцы. Пластина упала в снег и погасла.

— Теперь — Врата, — сказал Рябов.

— Теперь — Врата, — повторил Разиэль. — Но сначала… верни меня. К ней.

— К Блейку?

— К сестре.

Рябов закрыл глаза. Камень отозвался мгновенно. Поле вокруг него расширилось, накрыло ущелье, ушло вглубь горы, в Нижний мир, туда, где между тенями ждала душа маленькой девочки. Он почувствовал её — слабый, дрожащий огонёк. И направил к ней прощение.

— Она здесь, — сказал Рябов. — Она видит тебя. Она говорит… — Он помолчал, передавая слова. — Она говорит: «Я не боялась. Я знала, что ты придёшь. Я всегда знала».

Разиэль упал на колени. Прямо в снег. Его тело начало светиться — не тёмным светом Врат, а ровным, тихим, золотым. Врата Отчаяния, державшие его тысячи лет, закрывались.

— Айдан, — сказал он. — Меня звали Айдан.

— Прощай, Айдан, — ответил Рябов.

Свет усилился, разлился по ущелью, растворился в снегу. И когда он погас, на месте Разиэля лежала лишь горсть пепла. А рядом — маленькая серебряная пластина с тремя погасшими числами.

Рябов поднял её. Потом повернулся и пошёл к валунам, где слышался стон.

Блейк сидел на снегу, обхватив голову руками. Его лицо было мокрым от слёз, и в глазах — тех самых, что ещё недавно были пусты, — снова горел живой, человеческий страх.

— Я помню, — прошептал он. — Боже, я всё помню.

— Я знаю. — Рябов сел рядом. — И я прощаю.

Они долго сидели молча, глядя, как снег заметает пепел. Наконец Блейк сказал:

— Что теперь?

— Теперь — Москва, — ответил Рябов. — У нас есть пароли. И есть работа.

Он встал и протянул Блейку руку. Тот, поколебавшись, принял её.

Возвращение было тихим.

Они шли через перевал, спускались в долину, снова поднимались на холмы, и всё это время никто из них не произнёс ни слова. Снег валил густыми хлопьями, засыпая следы, заметая ущелье, пещеру и то, что осталось от Аслана, — тело его Рябов похоронил там же, под скалой, присыпав камнями и ветками. «Пусть будет так, — сказал он тогда, глядя, как снег покрывает курган. — Проводник должен оставаться на дороге». Потом он взял посох, закинул на плечо и пошёл прочь. Блейк шёл следом, спотыкаясь в сугробах, но не отставая.

Только к вечеру они вышли к избушке. Она стояла на прежнем месте, заметённая по самые окна, и от этого казалась не домом, а зверем, спрятавшимся в берлогу. Внутри было холодно и пусто, как и следовало ожидать после долгого отсутствия. Рябов затопил печку, Блейк наколол щепы, и скоро по стенам заплясал огонь, а на столе зашумел чайник. Они сели друг напротив друга, и тишина между ними была не враждебной, а усталой, как после долгой дороги.

— Что ты будешь делать? — спросил Блейк. Голос его звучал глухо, словно он разучился говорить громко за то время, что был чужой марионеткой.

— Сначала позвоню, — ответил Рябов. — Потом решу.

Он достал из внутреннего кармана серебряную пластину — ту, что выпала из пальцев Разиэля. Она была холодной, как льдинка, и гладкой, как зеркало. Три числа, выгравированные на её поверхности, больше не светились. Они были просто символами. Три пароля. Три двери, за которыми сидели три человека, державшие в руках нити Врат. Рябов смотрел на пластину и думал о том, что ещё месяц назад он даже не знал, что такие люди существуют. А теперь ему предстояло говорить с ними — не как с ключниками, которых нужно освобождать, а как с теми, кто сознательно выбрал служение тьме.

— Они не похожи на Нортона, — заметил Блейк, будто читая его мысли. — Нортон не знал, что он ключник. Эти знают. Они не жертвы, Рябов. Они — соучастники.

— Я знаю. Поэтому с ними будет иначе.

— Как?

— Я ещё не решил. — Рябов поставил пластину на стол. — Но решу быстро.

Он снял с полки пробитый бубен, положил рядом с пластиной. Потом встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. За стеклом чернел лес, и где-то там, за деревьями, притаилась тайга, которая столько раз была его домом. Он подумал, что завтра, возможно, снова уйдёт отсюда. И, возможно, не вернётся.

— Первый, — сказал он наконец. — Москва. Управление. Ты что-нибудь знаешь о нём?

Блейк помолчал, собираясь с мыслями.

— Его зовут Виктор Сергеевич Громов, — сказал он. — Генерал. Точнее, был генералом, пока не ушёл в тень. Формально он в отставке. Неформально — один из самых влиятельных людей в Управлении. Лиханин был его заместителем, пока не начал собственное расследование. Громов курировал проект «Альфа» с самого начала. Он знал о лаборатории в тайге. Знал о Бессонове. Знал о том, куда ушли шестеро учёных. Знал — и ничего не сделал. Вернее, сделал всё, чтобы это осталось в тайне.

— Почему?

— Потому что он уже тогда был связан с Двенадцатью. Он не ключник. Он из тех, кто им служит добровольно — за власть, за страх, за что-то ещё. Его пароль — 1799. Я слышал об этом от Нортона. Тот говорил, что у Громова есть тайный телефон, по которому он разговаривает с «хозяевами». Но сам Громов никогда не набирает номер. Он только отвечает, когда звонят ему. И звонят с паролем.

— Откуда у меня его номер?

— Ты его знаешь. Тебе его дал камень. Он же дал тебе образы. Вспомни.

Рябов закрыл глаза. И действительно — в памяти всплыли цифры. Номер телефона. Длинный, международный, с московским кодом. Он не знал, откуда он взялся, но он был там. Как и два других номера.

— Вспомнил, — сказал он.

— Тогда звони.

Рябов подошёл к столу, сел, взял в руки обычный кнопочный телефон, который Шмелёв оставил в избушке на всякий случай. Набрал номер. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом ответили.

— Слушаю.

Голос был сухим, как осенний лист. Спокойным. Привыкшим к власти. Рябов сразу понял: это он. Громов.

— Говорит Самшраяка, — сказал Рябов. — Тот, кто закрывает Врата. Вы знаете, кто я.

Пауза.

— Знаю, — ответил Громов. — Я ждал вашего звонка. Разиэль уже сообщил мне, что всё кончено. Но я не поверил ему. Я не верил и вам, когда вы впервые появились. Но теперь… — Он помолчал. — Что вам нужно?

— Пароль, — сказал Рябов. — 1799.

Тишина. Потом — короткий смешок.

— Вы хотите, чтобы я подтвердил, что знаю пароль? Или чтобы я поверил, что вы его знаете?

— И то и другое.

— Хорошо. — Громов вздохнул. — Я подтверждаю. 1799 — мой код доступа. И да, я тот, кто финансировал лабораторию. Я тот, кто приказал закрыть исследования Гринберга. Я тот, кто отдал приказ отправить Бессонова в тайгу. Я всё это делал. Я знал, что делаю. И я не жалею.

— Потому что вы верите, что Врата нужны?

— Потому что я верю, что человечеству нужна узда. Люди — звери. Ими нужно управлять. Врата — лучший инструмент. Страх, ложь, отчаяние — это не зло. Это способ держать стадо в порядке.

— А если стадо устанет?

— Стадо не устаёт. Стадо боится. И пока оно боится, я — пастух.

Рябов смотрел на огонь. Блейк сидел напротив, сжимая кружку с чаем, и в его глазах отражалось пламя. Рябов знал, что скажет дальше. И знал, что эти слова нужно говорить не по телефону.

— Тогда я приду к вам, — сказал он. — Не по телефону. Лично. Вы знаете, где я могу вас найти.

— Знаю. Но вы не посмеете.

— Посмотрим.

Рябов положил трубку.

— Ты туда пойдёшь? — спросил Блейк.

— Да. Через поле. Это займёт минуты.

— А я?

— Ты останешься. Позвонишь второму. Цюрих. Пароль 2034. Расскажешь ему то же самое. Пусть знает, что мы идём.

— А третий?

— Третий — Гонконг. Пароль 3210. Его я тоже навещу. Но сначала — Москва.

Рябов закрыл глаза и сосредоточился. Поле откликнулось мгновенно — оно было уже не тем, что раньше. Теперь в нём звучала нота камня: древняя, глубокая, необоримая. Он представил кабинет в Управлении — тот самый, где когда-то сидел Лиханин. Представил стол, сейф, карту на стене. И шагнул.

Он оказался в кабинете.

Громов сидел за столом. Он был стар — лет под семьдесят, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, холодными, как лёд. На нём был генеральский китель без погон. Перед ним лежал тот самый телефон, по которому они только что говорили. Рядом — открытая папка с материалами по делу «Альфа».

— Быстро вы, — сказал он, не поднимая глаз. — Раньше вы ходили пешком.

— Раньше я не был Самшраякой.

— А кем вы были?

— Человеком, который искал. Теперь нашёл.

Громов поднял голову. В его глазах не было страха. Только усталость, смешанная с раздражением.

— И что вы нашли?

— Что такие, как вы, — не враги. Вы — зеркала. Вы отражаете тот страх, который сами же и создаёте. Пока люди боятся, вы нужны. Но когда страх уходит, вы остаётесь одни. В пустом кабинете. С телефоном, который больше не звонит.

— Философ, — хмыкнул Громов. — Это всё слова. Что вы хотите?

— Чтобы вы ушли. Сейчас. Подписали рапорт о своей отставке. Передали дела. Прекратили финансирование Врат. И исчезли.

— А если я не уйду?

— Тогда я сделаю то, что делаю с ключниками. Открою ваши Врата — и покажу вам, что внутри. То, что вы прячете от себя всю жизнь.

Громов побледнел. Впервые за разговор в его лице что-то дрогнуло.

— Вы не можете.

— Могу. — Рябов подошёл ближе. — Я видел вашу жизнь. Камень показал. Вы не всегда были таким. Вы были мальчиком, который боялся отца. Вы были курсантом, который мечтал служить Родине. Вы были офицером, который хотел справедливости. А потом вы открыли дверь — и впустили страх. Ваш собственный. И с тех пор вы кормите его чужим страхом. Хватит.

Громов закрыл глаза. Его руки, лежавшие на столе, задрожали.

— Подписывайте, — сказал Рябов.

И Громов подписал.

Второй звонок Блейк сделал сам. Номер Цюриха. Пароль 2034. Ответила женщина — холодная, как альпийский лёд.

— Кто говорит?

— Тот, кто знает, что вы переводили деньги на счета лаборатории. Тот, кто знает, что вы лично встречались с Нортоном. Тот, кто знает, что ваша дочь больна, и вы держите её в частной клинике, потому что боитесь огласки. Я — Блейк. И я не один.

Молчание.

— Чего вы хотите?

— Встречи. Но не со мной. С ним. С тем, кто закрывает Врата.

— Он придёт?

— Уже идёт.

Рябов вернулся из Москвы через час. Он был бледен, но спокоен. Блейк вопросительно посмотрел на него.

— Первый готов, — сказал Рябов. — Ушёл. Теперь Цюрих.

— Я уже позвонил. Она ждёт.

— Тогда идём.

Они снова вышли в поле. На этот раз Рябов вёл Блейка за собой — впервые тот перемещался не сам, а через чужую силу. Это было странно, как если бы кто-то нёс тебя над землёй, и ты чувствовал одновременно невесомость и головокружение. Но они добрались.

Кабинет в Цюрихе был стеклянным, с видом на озеро. За столом сидела женщина лет шестидесяти, в строгом костюме. Она выглядела так, как выглядят люди, которые привыкли всё контролировать. При появлении Рябова она не вздрогнула, только слегка побледнела.

— Вы — Самшраяка, — сказала она. — Я видела вас во сне.

— Вы видели не меня. Вы видели то, что я делаю с теми, кто держит Врата.

— Вы не сделаете со мной того же. Я всего лишь банкир. Я не открывала Врат.

— Вы их кормили. Этого достаточно.

Она молчала. Потом открыла ящик стола, достала папку и положила на стол.

— Здесь все счета, все транзакции, все коды. Если вы это заберёте, финансирование прекратится. Но я хочу гарантий.

— Каких?

— Что моя дочь останется в клинике. Что её не тронут.

— Её никто не тронет. — Рябов взял папку. — Но вы уйдёте. Сегодня же.

Она кивнула. И впервые за всё время на её лице появилось что-то человеческое — не слабость, а облегчение. Как будто она давно ждала, когда её остановят.

Третий звонок оказался самым трудным.

Гонконг. Пароль 3210. Номер, который Блейк набирал с видимым усилием, вспоминая, как однажды уже звонил по нему по приказу Нортона. Тогда ему ответил голос, похожий на шорох змеи. Теперь он ждал того же.

— Алло, — раздался мужской голос, глубокий, с лёгким акцентом. — Я ждал этого звонка. Вы — Блейк. А рядом с вами — Самшраяка. Я знаю, что вы сделали с Громовым и с женщиной из Цюриха. Поздравляю. Но со мной будет иначе.

— Вы не оставили мне выбора, — сказал Рябов, перехватывая трубку. — Я не хотел с вами говорить. Я хотел просто закрыть Врата и уйти.

— А я не хочу, чтобы вы их закрывали. Мне нравится, как мир устроен сейчас. Страх, ложь, отчаяние — это двигатели. Они заставляют людей покупать, смотреть, верить. Пока есть Врата, есть и я. И вы не сможете меня остановить.

— Почему?

— Потому что я не человек. Вернее, не совсем. Я — то, что осталось от последней цивилизации, которая открыла Врата и не смогла их закрыть. Я — эхо, встроенное в этот мир. Вы можете убить моё тело, но я переселюсь в другое. Мне все равно, где жить. Тело — просто костюм.

Рябов помолчал.

— Тогда я не буду убивать ваше тело. Я сделаю хуже. Я покажу вам, что будет, когда Врата закроются. Покажу мир без страха, без лжи, без отчаяния. И вы поймёте, что вы — никто.

— Вы блефуете.

— Посмотрим.

Рябов разорвал соединение. Он стоял посреди леса, в тридцати километрах от Гонконга, куда перенёс их силой поля. Блейк стоял рядом.

— Что теперь?

— Теперь он увидит. — Рябов поднял пластину с тремя паролями. — И все увидят. Пора закрывать Врата.

Они вернулись в избушку глубокой ночью. Небо было чёрным, без единой звезды, и только снег, отражая невидимый свет луны, слабо мерцал, превращая тайгу в серое полотно, по которому двигались две тени. Рябов шёл первым, опираясь на посох Аслана. Блейк держался позади, и его шаги были тяжёлыми, неуверенными, как у человека, который разучился ходить по своей воле.

Внутри было холодно. Печка давно прогорела, и воздух в избушке стал таким же колючим, как снаружи. Рябов снял куртку, повесил на крюк, не глядя, и принялся разжигать огонь. Пальцы его двигались медленно, словно каждое движение давалось с усилием. Он знал, что это не усталость. Это преддверие. Когда стоишь на пороге большого, очень большого дела, тело каменеет, а мысли становятся вязкими, как мёд. Блейк, не дожидаясь просьбы, налил в котелок воды и поставил на печку.

— Ты готов? — спросил он.

Рябов не ответил сразу. Он смотрел на огонь, на то, как пламя лижет сухие поленья, как дым поднимается к потолку и уходит в трубу. В этом простом зрелище было что-то успокаивающее. Что-то, что связывало его с тем мальчишкой, который когда-то сидел у костра на берегу реки с дедом.

— Готов, — сказал он наконец. — Но сначала я должен увидеть их всех.

— Ключников?

— Да. Семь оставшихся. Они разбросаны по миру. Токио, Буэнос-Айрес, Найроби, Стамбул, Ванкувер, Сидней, Рейкьявик. Я чувствую их через поле. Все они ещё держат Врата. Все они всё ещё люди. И все они боятся.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышу их страх. — Рябов коснулся виска. — Он звучит на частоте семь герц. Как далёкий стон. Они не знают, что являются ключниками. Они просто чувствуют, что в их жизни что-то не так. Что они зависят от чего-то, чего не могут назвать. И когда я закрою их Врата, они почувствуют боль. Как человек, который долго был под наркозом, а теперь очнулся.

— Ты можешь сделать это мягче?

— Могу. Камень поможет. — Рябов достал из кармана небольшую пластину — не ту, что осталась от Разиэля, а кусочек самого камня, который он отломил перед уходом из пещеры. Она была тёплой, как уголёк, и светилась изнутри золотым светом. — Он будет резонировать с моим полем и передавать его на расстояние. Но мне всё равно придётся говорить с каждым. Не приказывать. Убеждать. Как с Нортоном, как с Краузе, как с Разиэлем.

— Это займёт много времени.

— У нас есть ночь.

Рябов сел на пол, скрестив ноги. Положил осколок камня перед собой. Закрыл глаза.

Поле откликнулось сразу — теперь оно было усилено, умножено, словно река, в которую влился новый приток. Рябов представил себе карту мира, представил семь точек, горящих стальным светом. И начал.

Первым был Токио. Женщина по имени Акико, банковский аналитик. Она стала ключницей Зависти, когда её младшая сестра вышла замуж за человека, которого Акико любила. Она не желала сестре зла — она просто не могла смотреть на её счастье. И Врата нашли её в тот момент, когда она стояла у окна и смотрела, как сестра смеётся в объятиях мужа.

Рябов вошёл в её сон. Акико стояла у того самого окна, и за окном шёл дождь.

— Акико, — сказал он. — Ты не обязана нести это.

— Я не знаю, о чём вы.

— Знаешь. Зависть. Она сжигает тебя. Она говорит, что ты недостаточно хороша. Что сестра украла твоё счастье. Но это ложь. Твоё счастье не украдено. Оно ждёт тебя впереди. Отпусти.

— Я не могу. Я так привыкла.

— Можешь. Просто скажи: «Я отпускаю».

Акико молчала. Потом тихо, одними губами, прошептала:

— Я отпускаю.

И стальная точка в поле Рябова стала золотой.

Вторым был Буэнос-Айрес. Мужчина по имени Эстебан, бывший полицейский. Ключник Гнева. Он стал им, когда его напарник был убит на его глазах, а он не смог ничего сделать. Гнев дал ему силы жить дальше. Но гнев же и разрушал его изнутри.

Рябов говорил с ним на пустыре, где когда-то стоял дом его детства.

— Эстебан, твой напарник не хотел бы, чтобы ты жил так.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу его. Он рядом. Он говорит: «Отпусти, брат. Я не виню тебя».

Эстебан упал на колени и завыл, как раненый зверь. А потом Врата Гнева в нём закрылись.

Третьим был Найроби. Молодой человек по имени Камау. Ключник Алчности. Он вырос в трущобах, где всё решали деньги. Алчность помогла ему выбраться. Но она же сделала его рабом.

— Камау, ты уже выбрался. Теперь помоги выбраться другим.

— Я не могу. Мне нужно больше.

— Больше чего? Денег? Власти? Или покоя?

Камау заплакал. И Врата Алчности в нём закрылись.

Четвёртым был Стамбул. Пожилая женщина по имени Элиф. Ключница Лености. Она стала ею, когда потеряла сына и перестала вставать с постели. Леность дала ей забвение. Но забвение было ядом.

— Элиф, твой сын не хотел, чтобы ты умирала.

— Я и так умерла. В тот день.

— Нет. Ты просто уснула. Пора проснуться.

Элиф открыла глаза. И Врата Лености закрылись.

Пятым был Ванкувер. Мужчина по имени Джон, бывший пастор. Ключник Тщеславия. Он стал им, когда его приход развалился, а он не смог удержать людей. Тщеславие вернуло ему значимость.

— Джон, ты не обязан быть идеальным.

— Но я должен быть примером.

— Примером может быть и тот, кто ошибается. Главное — честность.

Джон снял маску. И Врата Тщеславия закрылись.

Шестым был Сидней. Девушка по имени Мия. Ключница Похоти. Она стала ею, когда её изнасиловали в шестнадцать, и Похоть стала её способом вернуть контроль.

— Мия, твоё тело принадлежит тебе.

— Я знаю. Просто иногда забываю.

— Вспомни.

Мия вспомнила. И Врата Похоти закрылись.

Седьмым был Рейкьявик. Старик по имени Сигурд. Ключник Жестокости. Он стал им, когда его семья погибла в море, и он решил, что мир жесток, а значит, и ему можно быть жестоким.

— Сигурд, ты устал.

— Да. Очень.

— Тогда отпусти.

— Просто так?

— Просто так.

Сигурд закрыл глаза. И Врата Жестокости в нём закрылись.

Семь стальных точек стали золотыми. Семь голосов затихли. Рябов открыл глаза и почувствовал, как мир меняется. Как частота, долго звучавшая фальшивой нотой, наконец выровнялась. Как невидимая паутина, окутывавшая планету, начала распадаться.

Блейк, сидевший у стены, вздохнул.

— Получилось?

— Да.

— Тогда почему тебе не радостно?

Рябов не ответил. Он смотрел на осколок камня, лежавший перед ним. Тот больше не светился. Он был просто куском породы. Обычным. Мёртвым.

— Потому что это ещё не конец, — сказал он наконец. — Врата закрыты. Но люди… люди не знают, как жить без них.

— Что ты имеешь в виду?

— Увидишь. Скоро увидишь.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом начинался рассвет — серый, тяжёлый, полный невысказанной тревоги. Рябов чувствовал, как по всему миру, от Токио до Рейкьявика, люди просыпаются с ощущением, что чего-то не хватает. Что-то ушло. Что-то, что было с ними всегда, — даже если они этого не знали.

Страх. Ложь. Отчаяние. Все двенадцать сил, которые теперь были не у руля.

И мир, лишённый их, начинал паниковать.

Конец тридцать четвёртой главы.