ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ 22

ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Глава двадцать вторая. В которой Рябов прощается с медведем, Аслан рассказывает о природе Двенадцати, а свиток наконец открывает свои тайны

На рассвете Рябов вышел из избушки, и первое, что он увидел, был медведь.

Он лежал у ручья глаза его были закрыты. Лежал медведь, вытянувшись на снегу, и его бурая шкура была запорошена инеем.

Два тёмных пятна на боку — входные отверстия от пуль Блейка — запеклись тёмной коркой. Глаза его были закрыты. Он был мёртв уже несколько дней, но тело его не тронули ни волки, ни птицы, словно тайга сама охраняла его покой.

Рябов подошёл и опустился на колени. Снег хрустнул под ним, и звук этот показался оглушительным в рассветной тишине. Он провёл рукой по шерсти — жёсткой, густой, ещё хранившей слабый запах зверя, запах мускуса и влажной земли. Медведь был холодным. Смерть уже сделала свою работу, но его — морда, если говорить точно, — была спокойной. Он не мучился. Он просто ушёл.

— Ты вёл меня, — сказал Рябов тихо. — С самого первого дня. Ты привёл меня в пещеру. Ты привёл меня к книге. Ты привёл меня к тому, кем я стал. А я даже не узнал твоего имени.

За спиной скрипнул снег. Аслан стоял в нескольких шагах, закутанный в плащ, и смотрел на них.

— У него не было имени, — сказал он. — Вернее, было, но не такое, какое ты можешь произнести. Он был из тех, кого называют стражами. Хранителями порога. Он появился здесь задолго до того, как люди пришли в эту тайгу. Он видел, как строилась лаборатория. Видел, как шестеро учёных ушли и не вернулись. Видел, как ты провалился в пещеру. И он выбрал тебя.

— За что?

— Этого он мне не сказал. — Аслан подошёл ближе. — Стражи не говорят. Они просто делают. Он сделал. А теперь — уходит. Но не навсегда. Такие, как он, не умирают до конца. Они возвращаются в землю. В деревья. В воду. В ветер. В поле, а иногда снова в медведя.

— В поле, — повторил Рябов.

— Да. Возможно, он станет частью твоего поля. Ты не чувствуешь?

Рябов закрыл глаза и сосредоточился. Поле вокруг него — пять метров покоя — дышало, как всегда. Но теперь в нём появилось что-то новое. Оттенок. Запах. Вкус. Тот самый мускусный, влажный, земляной запах, который он только что ощущал на шкуре мёртвого зверя. Медведь был здесь. Не как дух. Не как призрак. Как часть его самого.

— Он со мной, — сказал Рябов.

— Он всегда был с тобой. Теперь ты это знаешь.

Они похоронили медведя под старым кедром. Рябов рыл яму — мёрзлая земля поддавалась с трудом, — а Аслан помогал ему молча, без слов. Когда тушу опустили в землю и засыпали, Рябов встал над могилой и ударил в ладони — один раз, как когда-то бил в бубен. Звук вышел глухой, но тайга услышала. Где-то в кронах качнулась ветка. Где-то на том берегу ручья сорока ответила коротким криком.

— Прощай, — сказал Рябов. — Спасибо.

Они вернулись в избушку. Аслан развёл огонь в печке — он делал это умело, как человек, который провёл в тайге не одну зиму. Рябов сидел на топчане и смотрел на свиток, развёрнутый на столе. Теперь, когда он знал, куда смотреть, он видел больше.

Свиток был не просто картой. Он был записью. Текст, которого Рябов не заметил в первый раз — настолько он сливался с узором линий, — теперь проступал явственнее. Это был русский язык, но старый, с ятями и твёрдыми знаками в конце слов. Почерк был убористым, но аккуратным. Так писали люди, которые знали цену каждому слову.

— Читай, — сказал Аслан. — Только вслух. Здесь важен звук.

Рябов откашлялся и начал читать:

«Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Азъ, рабъ Божий Игнатiй, сынъ Терентьевъ, будучи въ здравомъ умѣ и твёрдой памяти, записываю сiе для тѣхъ, кто придётъ послѣ. Ибо вѣдаю: ежели не я, то никто. А ежели никто — то конецъ и херь.»

Он остановился, переждал, пока печка перестанет трещать, и продолжил:

«Въ лѣто 1799-е отъ Рождества Христова явился мнѣ во снѣ старецъ въ золотомъ одѣянiи и рекъ: “Встань, Игнатiй, и иди въ землю Сибирскую. Тамъ найдёшь мѣсто, гдѣ земля сходится съ небомъ, и поставишь на томъ мѣстѣ крестъ. А подъ крестомъ схоронишь сiю книжицу. Ибо грядётъ время, когда Двѣнадцать пробудятся и начнутъ свою жатву. И не будетъ отъ нихъ спасенiя никому — ни старому, ни малому, ни звѣрю лѣсному, ни птицѣ небесной. Но придётъ человѣкъ, который не шаманъ, а видитъ. Не воинъ, а сражается. Не духъ, а лѣтаетъ. И дано ему будетъ разорвать сѣть, которую Двѣнадцать плетутъ отъ начала времёнъ”.»

Рябов поднял голову и встретился взглядом с Асланом.

— 1799-й, — сказал он. — Та самая дата.

— Читай дальше.

«И спросилъ я старца: “Кто такiе Двѣнадцать и откуда они?” И отвѣтилъ онъ: “Двѣнадцать — не люди, но и не духи. Они суть врата. Когда первый человѣкъ впервые ощутилъ страхъ, онъ создалъ первыя врата. Когда первый человѣкъ впервые ощутилъ гнѣвъ — вторыя. И такъ до двѣнадцати. Каждыя врата открываются въ мiръ одной изъ двѣнадцати силъ, что правятъ мiромъ. Страхъ. Гнѣвъ. Алчность. Зависть. Гордыня. Похоть. Лѣность. Ложь. Жестокость. Тщеславiе. Отчаянiе. Забвенiе. И каждыя врата имѣютъ своего ключника — человѣка, который добровольно или по неволѣ отворилъ ихъ и теперь служитъ имъ проводникомъ. Ключники смертны. Врата — вѣчны. Убьёшь ключника — врата найдутъ другого. Закроешь врата — откроются снова черезъ тысячу лѣтъ. Но если измѣнить частоту, на которой врата звучатъ, — они перестанутъ быть врагами. Они станутъ дверьми. А дверь можно открыть. И можно закрыть”.»

Рябов замолчал. В избушке было тихо. Печка потрескивала. Снег шуршал по крыше — начинался ветер.

— Врата, — повторил он. — Не антенны. Не ретрансляторы. Врата. Двенадцать сил, которые правят миром. Страх — только один из них.

— Да, — сказал Аслан. — Ты трансформировал Врата Страха в Верхнем мире. Теперь они звучат на другой частоте — на частоте Надежды. Но осталось ещё одиннадцать. И каждые Врата имеют своего ключника — человека, который их открыл и через которого они действуют в физическом мире.

— Ключники… — Рябов задумался. — Кто они?

— Обычные люди. Или не совсем обычные. Те, кто в какой-то момент своей жизни поддался одной из этих сил настолько, что стал её проводником. Не обязательно злые. Иногда — просто слабые. Иногда — обманутые. Они не знают, что служат Вратам. Они думают, что это их собственные желания. Их собственная власть. Их собственная правда.

— Можно ли их спасти?

Аслан долго молчал, прежде чем ответить:

— Некоторых — да. Если найти их до того, как Врата поглотят их полностью. Но наша задача сейчас — не ключники. Наша задача — Врата. Три ключевых узла: Верхний мир (Врата Страха — уже сделано), Нижний мир и Астрал. Когда мы трансформируем их, сеть начнёт рушиться. Остальные девять узлов станут уязвимыми. Но для этого нам нужно дойти до конца.

Рябов снова склонился над свитком:

«И сказалъ старецъ: “Знай же, Игнатiй, что первыя врата суть Врата Страха. Они въ Верхнемъ мiрѣ, гдѣ живутъ архетипы. Вторыя — Врата Забвенiя. Они въ Нижнемъ мiрѣ, гдѣ обитаютъ души усопшихъ цивилизацiй. Третiи — Врата Лжи. Они въ Среднемъ мiрѣ, что зовётся Астраломъ. Когда всѣ трое будутъ трансформированы, сѣть дастъ трещину. И тогда остальныя девять откроются для того, кто имѣетъ ключъ. Ключъ же — не желѣзо и не слово. Ключъ — частота. Та самая, на которой говоритъ съ нами Богъ. Семь ударовъ сердца. Семь звучание.

Рябов читал дальше — о том, как Игнатий Терентьев, крестьянин из-под Архангельска, пешком прошёл через всю Россию, чтобы найти место, указанное во сне. Как поставил крест на Лысом распадке — том самом, где теперь стояла пещера с лабораторией. Как схоронил свиток под корнями старого кедра, где его много лет спустя нашёл дед Урсуна. И как записал всё это «для того, кто придёт послѣ», веря, что такой человек однажды родится. Звучание семь это наверно герцы.

— Он знал, что я приду, — сказал Рябов. — За двести лет до моего рождения.

— Он верил, — поправил Аслан. — Вера и знание — разные вещи. Но иногда вера становится знанием. Это и есть пророчество.

За окном уже рассвело. Снег перестал. Небо очистилось, и солнце заливало тайгу холодным зимним светом.

— Пора, — сказал Аслан. — Нижний мир ждёт. Но прежде чем мы пойдём, ты должен знать ещё кое-что.

— Что?

— Врата Забвения, которые мы будем трансформировать, — это не просто врата. Это кладбище цивилизаций. Там, в Нижнем мире, застряли души тех, кто жил до нас. Они не могут уйти. Не могут переродиться. Они забыли, кем были, и теперь просто существуют — как тени. Как эхо. Трансформировать эти Врата — значит вернуть им память. А это… может быть больно. Для них. И для тебя.

– Ты готов к такому?

— Я готов.

Аслан посмотрел на него долгим взглядом и кивнул.

— Тогда закрой глаза.

А в это время в Москве лейтенант Дронов получил сообщение.

Оно пришло не по официальному каналу — Кайсаров, всё ещё находившийся в госпитале, передал его через медсестру, которую знал ещё по прежней службе. Записка была короткой: «Объект Рябов обнаружен в тайге. Лиханин вылетел лично. Блейк идентифицирован как убийца шамана. Дело Орловой можно закрывать. Но есть кое-что ещё. Приходите. Кайсаров».

Дронов пришёл в госпиталь в тот же вечер. Кайсаров сидел в кресле у окна — бледный, с перекошенным лицом и парализованной левой рукой, но глаза его были ясными и живыми.

— Рассказывайте, — сказал Дронов.

И Кайсаров рассказал. О том, что Лиханин вылетел в тайгу не просто так. Что у полковника был рак — и теперь, по слухам, рак исчез. Что Рябова, судя по всему, не арестовали, а изолировали где-то в тайге. Что Блейк, убийца шамана, ушёл в тайгу и не вернулся. Что оборудование из пещеры вывезли в Москву. И что Лапин — тот самый физик из лабораторной группы — запросил доступ к материалам по «Альфе» для какого-то нового проекта.

— Что за проект? — спросил Дронов.

— Не знаю. Но у меня есть подозрение. — Кайсаров помолчал. — Рябов изменился. Он больше не тот, кого мы ловили. Он стал чем-то другим. И теперь он, кажется, воюет с теми, кто стоит за всем этим.

— За чем «этим»? Чем другим, что вы несёте?

— За страхом. За ложью. За тем, что заставляет людей чувствовать себя ничтожествами. Я не знаю деталей. Но я знаю, что Рябов не враг. И я знаю, что вам — нам — нужно быть на его стороне.

Дронов долго молчал. Потом встал и сказал:

— Я поеду в лабораторию. К Лапину. Мне нужно понять, что они готовят. А самое главное и я прошу вас это не забывать у нас одна сторона и протокол. И действовать мы будем согласно протоколу.

— Возьмите это. — Кайсаров протянул ему маленький диктофон. — Запишите всё. Может пригодиться.

Дронов взял диктофон и вышел. На улице шёл снег — мокрый, московский, совсем не похожий на тот, что лежал сейчас в тайге. Он поймал такси и назвал адрес лаборатории. Он не знал, что там увидит. Но чувствовал: сейчас начнётся самое важное.

А в это же самое время, в тысяче километров к западу, на маленькой железнодорожной станции с названием, которое он не запомнил, Артур Блейк купил билет до Москвы.

Он был небрит. Глаза его впали. Одежда промокла и обледенела. Но он шёл — ровно, спокойно, без прежней хищной собранности.

Он больше не был агентом. Не был охотником. Он был просто человеком, который тридцать лет бежал от себя, а теперь наконец остановился.

Кассирша, пожилая женщина в пуховом платке, посмотрела на него с подозрением, но билет продала. Блейк взял его, отошёл к скамейке и сел. Поезд был через три часа. Он сидел и смотрел на снег за окном. И впервые за тридцать лет он не думал о задании. Не думал о цели. Не думал о власти.

Он думал о Сьюзан. О её рыжих волосах. О её смехе. О том, как она читала Шекспира вслух, и сонеты переставали быть скучными.

Он не знал, что будет делать дальше. Может быть, сдастся властям. Может быть, вернётся в Англию. Может быть, просто исчезнет. Но одно он знал точно: груз, который он нёс тридцать лет, стал легче. Не исчез. Но стал таким, что можно нести. И может быть — может быть, — однажды он сможет его положить, хотя слово бросить ему нравилось больше.

Поезд пришёл по расписанию. Блейк сел в вагон, нашёл своё место у окна и закрыл глаза. За окном проплывала тайга — белая, бесконечная, равнодушная. Она отпустила его. И он отпустил её.

Дронов прибыл в лабораторию поздно вечером. Охрана на проходной — те самые люди в штатском, которых он видел однажды мельком, — долго проверяла его документы, сверялась с какими-то списками, звонила начальству. Он стоял в тесном тамбуре, пахнущем хлоркой и машинным маслом, и думал о том, что это место — подземный бункер за колючей проволокой — теперь, после всего, что он узнал, казалось ему не тюрьмой, не секретным объектом, а чем-то вроде вокзала. Перевалочного пункта. Места, откуда уходят и куда возвращаются.

Наконец его пропустили. Он спустился на лифте на четвёртый подземный этаж, прошёл длинным коридором с серыми стенами и вошёл в главный зал. Зал встретил его гулом генераторов и запахом озона.

Ванна, в которой Рябов совершал свои переходы, — стояла пустой и тёмной. Вокруг неё, как муравьи вокруг муравейника, суетились техники. Лапин сидел за пультом, уставившись в монитор, и что-то бормотал под нос. Залесский стоял у дальней стены, скрестив руки на груди, и лицо его выражало то особое неодобрение, какое бывает у людей, которые чувствуют, что ситуация вышла из-под контроля, но ещё не готовы это признать.

Кротова сидела в углу, на стуле, с неизменным планшетом. При виде Дронова она подняла голову и едва заметно кивнула — то ли приветствие, то ли знак, что она его ждала.

— Лейтенант Дронов, — сказал Залесский, не оборачиваясь. — А вы здесь зачем?

— За правдой, — ответил Дронов. — Я веду расследование. Убийство Наталии Орловой. Убийство шамана Урсуна. Побег Рябова. Всё это связано, и я хочу знать, как, как это связано.

— Это закрытая информация.

— У меня есть допуск. — Дронов положил на стол копию рапорта, подписанного его начальником. — И есть свидетель. — Он кивнул в сторону динамика на стене, откуда через несколько секунд раздался голос Кайсарова — он участвовал в разговоре по громкой связи из госпиталя.

— Подтверждаю, — сказал Кайсаров. — Дронов в курсе. Можете говорить при нём.

Залесский поморщился, но спорить не стал. Лапин оторвался от монитора и посмотрел на Дронова с тем выражением, с каким смотрят на человека, который наконец-то догнал поезд, ушедший полчаса назад.

— Мы как раз обсуждали, — сказал Лапин, — что делать дальше. Рябов в тайге. Он изменился. Поле, которое он генерирует, растёт. Если ничего не предпринять, через несколько лет оно накроет всю планету.

— И что тогда?

— Мы не знаем. — Лапин пожал плечами. — Но у меня есть гипотеза. Хотите послушать?

— Хочу.

Лапин подошёл к доске, на которой были начерчены схемы — те самые, что Дронов видел в материалах дела, но теперь к ним добавились новые элементы: круги, линии, символы.

— Смотрите. — Лапин взял маркер. — Рябов — не единственный источник поля. Поле существовало всегда. Это фоновая частота Земли — семь герц, резонанс Шумана. Но в естественном состоянии она хаотична, как шум. Прибор «Альфа», который нашёл Рябов, позволял фокусировать эту частоту. Теперь Рябов сам стал фокусировщиком. Его поле — это когерентный сигнал на частоте семь герц. И этот сигнал может заглушить другой сигнал.

— Какой другой?

— Тот, что я зафиксировал три дня назад. — Лапин подошёл к компьютеру и вывел на экран график. Две волны. Одна — ровная, золотистая — была подписана «Рябов». Другая — рваная, стального цвета — была подписана «Источник X».

— Я записал это со спутников, — сказал Лапин. — Сигнал «Источник X» идёт из двенадцати точек по всему миру. Частота та же — семь герц. Но модуляция другая. Если поле Рябова вызывает покой и эмпатию, то этот сигнал вызывает тревогу, страх и чувство бессмысленности.

— Двенадцать, — сказал Дронов. — Те самые, о которых говорил Гаврилюк.

— Да. — Лапин кивнул. — Рябов, судя по всему, уже начал с ними бороться. Три дня назад один из источников изменил частоту. Перестал быть стальным. Стал золотым. — Он указал на график. — Видите? Вот здесь. Сигнал трансформировался. Теперь он не подавляет, а… поддерживает.

— И что это значит?

— Это значит, что Рябов не просто отшельник. Он — ключ. Он может менять частоту этих источников. И если он изменит все двенадцать — сеть рухнет.

В зале повисла тишина. Залесский перестал хмуриться и теперь смотрел на график с выражением, которое Дронов не мог определить, — не то испуг, не то восхищение. Кротова молчала. Горелов-младший, сидевший в углу, отложил паяльник и слушал.

— Мы должны ему помочь, — сказал Дронов. — Не как подопытному. Как союзнику.

— Как? — спросил Залесский. — Он в тайге. Мы здесь. Что мы можем сделать?

— Мы можем построить ретранслятор, — сказал Лапин. — Усилитель. Если поле Рябова растёт, мы можем помочь ему расти быстрее. Синхронизировать с ним. Создать что-то вроде… моста. Между ним и остальным миром.

— Это опасно, — возразил Залесский. — Если поле выйдет из-под контроля…

— Оно уже вышло из-под контроля! — Лапин почти кричал, и это было так неожиданно для обычно тихого физика, что все замолчали. — Оно вышло из-под контроля в тот момент, когда Рябов впервые надел шлем! Мы не можем это остановить. Мы можем только помочь. Или уйти с дороги. Третьего нет.

Дронов смотрел на него и думал. Он пришёл сюда как следователь. Но теперь он чувствовал, что становится чем-то большим. Соучастником. Союзником. Тем, кто принимает решение не по инструкции, а по совести.

— Стройте, — сказал он. — Я помогу.

Лапин улыбнулся — впервые за долгое время.

Они работали всю ночь. Лапин чертил схемы, Горелов-младший паял платы, Кротова записывала параметры. Залесский, поколебавшись, тоже включился — его опыт работы с «Альфой» был неоценим. Дронов выполнял роль связного: звонил Кайсарову, передавал данные, координировал.

К утру ретранслятор был готов. Он представлял собой небольшую параболическую антенну, подключённую к генератору частот, — дальний потомок того прибора, который Рябов когда-то собрал в пещере. Но теперь он был не подавителем, а усилителем. Он не навязывал — он поддерживал.

— Осталось только навести, — сказал Лапин. — Нужно поймать сигнал Рябова и синхронизироваться.

— И как вы это сделаете?

— Через спутник. У Лиханина есть доступ к военным каналам. — Лапин осёкся. — Лиханин… Он же в тайге. Он не знает, что мы здесь делаем.

— Я знаю, — раздался голос из динамика. Кайсаров. — Я говорил с ним. Он дал добро.

— Что? — Залесский уставился на динамик. — Лиханин? Дал добро?

— Он изменился, — сказал Кайсаров. — И вы это знаете. После того, что случилось в тайге… он больше не тот, кем был. Он верит Рябову. И он верит нам.

Залесский хотел что-то возразить, но передумал. Он махнул рукой и отошёл к стене. Лапин занял место за пультом. Кротова взяла планшет. Дронов встал рядом, глядя на экран, где медленно сходились две волны — золотая (Рябов) и серебряная (ретранслятор).

— Синхронизация через десять секунд, — сказал Лапин. — Девять. Восемь. Семь…

Дронов затаил дыхание.

— …Три. Две. Одна. Контакт.

Волны на экране слились. Золотой сигнал вспыхнул ярче — и пошёл дальше, на восток, через тайгу, через горы, через океаны. Ретранслятор работал. Поле Рябова, усиленное технологией, начало распространяться по планете — не как завоеватель, а как гость. Как друг. Как надежда.

В избушке на Лысом ручье Рябов открыл глаза. Он почувствовал это — как будто кто-то взял его за руку. Как будто кто-то сказал: «Ты не один». И он улыбнулся.

— Что там? — спросил Аслан.

— Друзья, — ответил Рябов. — Проснулись.

Аслан кивнул и протянул ему руку.

— Тогда идём. Нижний мир ждёт.

— Я готов.

Он закрыл глаза. Поле вокруг него — теперь усиленное, подхваченное далёким ретранслятором Лапина — расширилось мгновенно, легко, как будто всегда ждало этого момента. Он представил карту. Представил вторую красную точку. И шагнул.

Нижний мир был тих.

Не той тишиной, что бывает в тайге, — живой, наполненной шорохами и дыханием. Здесь тишина была абсолютной. Как в склепе. Как в комнате, откуда только что вынесли покойника. Воздух — если это можно было назвать воздухом — был тяжёлым, вязким, пахнущим пылью и временем. Небом здесь служил низкий свод из серого тумана, подсвеченного тусклым, умирающим светом. Земли не было — только ровная, гладкая поверхность, похожая на замёрзшую воду, но не холодная на ощупь.

Вокруг, насколько хватало глаз, простирались руины.

Это были не руины зданий — скорее, руины смыслов. Обломки символов. Осколки архетипов. Огромные каменные лица, стёртые временем до неузнаваемости. Колонны, покрытые письменами на языках, которых уже не существовало. Лестницы, ведущие в никуда. Арки, за которыми не было ничего, кроме серого тумана.

— Здесь застряли души предыдущих цивилизаций, — сказал Аслан. Он шёл рядом, и его голос звучал глухо, словно через толщу воды. — Когда цивилизация умирает, её коллективное сознание не исчезает. Оно оседает здесь. Забывает себя. Становится… вот этим.

Он обвёл рукой руины.

— Но они живы? — спросил Рябов.

— В некотором смысле. Они не страдают. Не радуются. Просто существуют. Как отзвук. Как эхо. Врата Забвения держат их здесь. Не дают уйти. Не дают переродиться. Пока Врата работают, мёртвые цивилизации остаются мёртвыми. А живые — забывают их. Забывают уроки. Забывают ошибки. И повторяют их. Снова и снова.

Они шли через руины. Рябов смотрел по сторонам. В одном месте он увидел огромную статую — женскую фигуру с поднятыми руками. Лицо её было стёрто, но поза — поза мольбы или приветствия — сохранилась. В другом — барельеф, изображавший существ, похожих на людей, но с крыльями за спиной. В третьем — каменную книгу, раскрытую на странице, которую уже никто не мог прочитать.

— Кем они были? — спросил он.

— Разными. Одни — мудрыми. Другие — жестокими. Третьи — и теми и другими. Они не лучше и не хуже нас. Они просто… были. А теперь их нет. Но их опыт остался. Запертый здесь.

Они вышли на площадь. В центре её возвышался обелиск — высокий, чёрный, абсолютно гладкий. От него исходило знакомое свечение — холодное, стальное. Узел. Врата Забвения.

— Вот они, — сказал Аслан. — Второй узел.

Рябов подошёл ближе. Обелиск пульсировал на частоте семь герц, но модуляция была другой — не страх, а пустота. Забвение. Он чувствовал, как эта частота пытается проникнуть в него, стереть память, заставить забыть, кто он и зачем здесь.

— Не поддавайся, — сказал Аслан. — Помни.

Рябов закрыл глаза и сосредоточился. Он вспоминал. Всё. С самого начала. Медведя на снегу. Пещеру. Книгу. Шлем. Прибор. Наталию. Её голос. Её прощание. Урсуна. Бубен. Танец. Хроники. Двенадцать. Аслана. Дронова. Лапина. Кайсарова. Мать. Всех.

И он начал менять частоту.

Это было труднее, чем в Верхнем мире. Обелиск сопротивлялся — как Врата Страха. Как болото. Как зыбучий песок. Он затягивал, усыплял, нашёптывал: «Забудь. Забудь. Так легче. Так проще. Не борись». Рябов чувствовал, как его собственная память начинает тускнеть. Лица становятся размытыми. Имена — чужими. Он почти забыл, как звали его мать. Почти забыл, как пахнет тайга весной.

Но он держался.

И Аслан держал его. Его голос — тот самый, на древнем языке, — звучал рядом, не давая провалиться. И ещё — где-то далеко, на грани слышимости, — Рябов чувствовал поддержку. Лапин. Ретранслятор. Тысячи незнакомых людей, которые не знали о нём, но чьё коллективное бессознательное уже начало откликаться на золотую волну.

Обелиск дрогнул. Его стальной свет сменился серебряным. Потом — золотым. Потом — тёплым, янтарным, как балахон старца.

Врата Забвения изменили частоту.

И в тот же миг руины вокруг них ожили. Статуя с поднятыми руками повернула голову. Барельефные крылья дрогнули. Каменная книга перевернула страницу. И отовсюду — из-под земли, из тумана, из самих руин — начали подниматься фигуры. Прозрачные. Светящиеся. Души мёртвых цивилизаций.

Они смотрели на Рябова. Их были тысячи. Может быть, миллионы.

И одна из них — женщина в длинном одеянии, с лицом, которое показалось Рябову смутно знакомым, — подошла к нему и сказала голосом, похожим на шелест листьев:

— Ты вернул нам память. Теперь мы можем уйти. Спасибо.

Она улыбнулась — и исчезла. За ней — другие. Одна за другой. Души поднимались вверх, к серому своду, и свод этот начал светлеть. Туманы расходились. И на их месте проступало небо — не земное, но и не чужое. Небо Новой Земли. Той самой, куда ушли шестеро учёных. Той самой, куда ушла Наталия.

Рябов смотрел им вслед. Он чувствовал, как слёзы катятся по его щекам — не горькие, а светлые. Он сделал это. Он освободил их.

— Осталось одно, — сказал Аслан. — Врата Лжи. В Астрале. Там, где ты уже бывал. Там, где ждёт тебя Наталия.

— Она ушла, — ответил Рябов. — Она переродилась.

— Да. Но часть её осталась. Ты знаешь, где.

И Рябов знал. Астрал. Библиотека с пустыми книгами. Камень, к которому она его подвела. Там.

— Завтра, — сказал он. — Сейчас — отдохнуть.

Они вернулись в избушку. За окном светало. Ретранслятор Лапина всё ещё работал — Рябов чувствовал его как далёкое, но ровное тепло. Где-то в Москве Дронов, Лапин, Кротова и Залесский сидели у мониторов и смотрели на золотую волну, которая теперь расходилась по всему миру.

А где-то ещё дальше — в Лондоне, в своей холостяцкой квартире, — Артур Блейк стоял у окна и смотрел на серое английское небо. Он вернулся. Он дал показания. Его уволили со службы — тихо, без скандала. Теперь он был просто пенсионером. Просто человеком. И он не знал, что делать с этой свободой.

Но он знал другое: где-то в тайге, в избушке на Лысом ручье, живёт человек, который когда-то сказал ему: «Ты свободен». И эти слова — не заклинание, не приказ, не внушение — стали правдой.

Блейк взял телефон. Набрал номер — старый, лондонский, который помнил наизусть. Длинные гудки. Он уже хотел положить трубку, когда на том конце ответили.

— Алло?

Голос Сьюзан. Постаревший, но всё ещё её.

— Привет, — сказал Блейк. — Это Артур. Я знаю, что не имею права звонить. Но я… я хотел сказать. Прости меня. За всё.

Долгая пауза.

А потом — тихий, осторожный ответ:

— Рассказывай. Я слушаю.

За окнами Лондона занимался рассвет. Серый, туманный, совсем не похожий на тот, что вставал сейчас над тайгой. Но всё равно — рассвет.

Конец двадцать второй главы.