ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ 25

Глава двадцать пятая. В которой Рябов, ставший Самшраякой, начинает охоту на ключников, а его союзники в Москве и Лондоне делают то, что должно

Возвращение в избушку заняло меньше времени, чем путь на сопку. Раньше он бы просто шагал по снегу, хрустя настом, но теперь всё выходило иначе. Тело почти не касалось земли, и от этого на душе у Рябова поселилось смутное чувство: он всё ещё человек, но законы человеческой тяжести на него уже не распространяются, словно он стал легче мира, а не мир стал легче для него. Он шёл по инерции, по давней привычке переставлять ноги, хотя знал: стоит только захотеть — и можно просто полететь над тайгой, как птица, как дуновение, как само поле, которое теперь и было его подлинным телом.

Аслан ждал его на крыльце, закутанный в плащ. Когда Рябов подошёл, проводник долго вглядывался в его лицо, словно пытаясь разобрать в потускневшем отблеске печного огня нечто, что ускользало от простого зрения.

— Ну, — выдохнул Аслан наконец, — что-то в тебе сдвинулось, Рябов, а как назвать — я и сам толком не подберу. Стоишь вроде тот же, а свет из тебя идёт другой. Будто внутри костёр разгорелся, которого раньше не было. Или не костёр… скорее, ты стал как река, которая течёт, а не стоит.

— Я слышу эту реку, — сказал Рябов, прислушиваясь к себе. — Она поёт во мне на частоте в семь герц, только теперь там не одна нота. Их много, и они свиваются в хор. Надежда в этом хоре звучит как голос матери, правда — как удар колокола, память — как шёпот старых деревьев, а прощение — как тихий смех Наталии. Они не заглушают друг друга, а сливаются.

Аслан отступил на шаг, пропуская его в тепло.

— Блейк ждёт, — сказал он. — Он уже все свои бумаги разложил, как генерал перед битвой. Карты, имена, всё честь по чести. Готов отчитываться, хотя, видит бог, для него это впервой.

Блейк действительно сидел за столом. Перед ним лежала карта — не древняя, а обычная, купленная, видимо, в каком-то московском ларьке, с жирными складками и загнутыми уголками. На ней были отмечены три точки: Лондон, Берлин, Женева. Возле каждой — имя, выведенное мелким, убористым почерком, который напоминал отчёт о проделанной работе.

— Садись, — сказал он. — Чаю? Твой Шмелёв хороший чай привозит, я уже оценил.

Рябов сел.

— Лондон, — начал Блейк, постучав пальцем по карте. — Сэр Алистер Нортон. Ты его не знаешь, но таких, как он, принято называть серыми кардиналами, хотя серый цвет ему не идёт. Он скорее цвета мокрого асфальта — незаметный, пока не наступишь, но стоит встать на него, и следа не отмоешь. Я работал на него тридцать лет. Он давал мне задания, а я их выполнял — точнее, я был его руками, а он головой. Голова эта, скажу тебе, никогда не болит. Он не мучается совестью, не задаётся вопросами, для него люди — просто фигуры, которые можно двигать. Одних он двигал к власти, других — к смерти, и никогда не чувствовал разницы.

— Ключник, — сказал Рябов.

— Да, но он об этом не знает. Думает, что служит Британии. Или человечеству — он из тех, кто оправдывает любые средства высокой целью. Но через него течёт сила Врат. Каких именно? Не поручусь. Может, Ложь, потому что он врёт всем, включая себя. Может, Жестокость, потому что он никогда не колебался, отдавая приказ на ликвидацию. Может, Тщеславие — у него в спальне висит портрет кисти какого-то знаменитого художника, и он смотрит на него чаще, чем на икону. А может, всё сразу.

— Как ты с ним работал? Что видел?

Блейк налил себе чаю, сделал глоток и уставился в огонь.

— Я видел его в разные моменты. Но однажды — особенно. Это было после одной операции, ты о ней не слышал, да и не надо. Мы «устранили проблему» в Кабуле. Я вернулся в Лондон, пришёл к нему с докладом. Он сидел в своём кабинете, на столе стоял чай, в камине горел огонь. Он смотрел на экран компьютера, а там — репортаж. Дым, крики, тела. И он улыбался. Не как садист, нет. Скорее как человек, который только что переставил фигуру на доске и увидел, что партия складывается удачно. Он даже не заметил, что я стою рядом. А когда заметил, то быстро стёр улыбку и сказал: «Вы отлично поработали, Блейк. Британия гордится вами». Я тогда впервые подумал: «Боже, во что я ввязался». Но продолжал. Потому что привык. Потому что не знал, куда ещё идти.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю. — Блейк отставил кружку. — И могу сказать тебе: он обедает по вторникам в клубе «Атенеум» на Пэлл-Мэлл. Это недалеко от Трафальгарской площади. Там такие кресла, что в них тонешь, и такие официанты, что не замечаешь, как они подносят суп. Он любит суп из омара. Любит шерри. И он по-прежнему ходит в церковь по воскресеньям — в Сент-Мартин-ин-зе-Филдс. Сидит на передней скамье, поёт гимны. Искренне поёт, Рябов. Вот что самое страшное. Он не лицемер. Он действительно верит, что Бог на его стороне.

Рябов долго молчал, глядя на карту.

— Я к нему сегодня пойду, — сказал он наконец. — Но не ногами. Ты меня учил через поле ходить, Аслан, вот и пойду через поле. Подкрадусь, как мысль, которую он сам не заметит. Как сон, который приснится ему посреди бела дня.

— Если получится, — отозвался Блейк, — если ты до него достучишься…

— Достучаться проще, чем кажется. Гораздо труднее сделать так, чтобы он сам захотел открыть дверь.

В Москве, в подземной лаборатории, Лапин заканчивал настройку ретранслятора. Он не спал вторые сутки, но усталость пока не брала своё — её вытесняло возбуждение, то самое, от которого дрожат пальцы и пересыхает в горле. На мониторе перед ним разворачивалась картина, какой ещё не видел ни один человек: электромагнитное поле Земли, снятое со спутника в реальном времени. Двенадцать стальных точек, похожих на гвозди, вбитые в тело планеты. Три из них уже горели золотом. И одна — та, что над Лондоном, — начинала мерцать.

— Смотрите, — сказал Лапин. — Он начал. Возмущение идёт. Частота та же, семь герц, но модуляция — как у нашего поля. Это Рябов. Или… уже не совсем Рябов.

Дронов, сидевший рядом с чашкой давно остывшего чая, поднял голову. Он смотрел на экран и пытался представить, что сейчас происходит там, в Лондоне. Ему это плохо удавалось: он привык иметь дело с фактами, с протоколами, с показаниями свидетелей. А здесь никаких протоколов не было.

— Он же в тайге, — сказал он. — Как он может воздействовать на Лондон?

— Не знаю, — Лапин пожал плечами. — После всего, что мы видели, я уже ничему не удивляюсь. Может, его поле теперь действует глобально. Может, он научился проецировать себя на расстояние. Может, он стал чем-то, чему ещё не придумали названия. В любом случае, это работает. Видите? Вот здесь, смотрите, волна идёт от таёжной точки прямо к лондонской. Как будто кто-то протянул невидимую руку и коснулся узла.

Дронов вгляделся в монитор. Золотая волна медленно, но верно приближалась к стальной точке.

— Давай, Рябов, — прошептал он. — Я не знаю, что ты там делаешь, но давай.

Сэр Алистер Нортон сидел за столиком у окна в клубе «Атенеум». Час был обеденный, вторник, всё по расписанию. Он любил расписания. Они создавали иллюзию, что мир устроен разумно и поддаётся контролю. Суп из омара — по вторникам. Шерри — перед обедом. Сквош — по четвергам. Церковь — по воскресеньям. И так, звено за звеном, жизнь складывалась в цепь, которая казалась прочной.

Он думал о докладе, полученном утром. Русские активизировались. Их лаборатория, та самая, которую они вели от греха подальше под Москвой, вдруг заработала на полную мощность. Спутники зафиксировали электромагнитные всплески. Источник — где-то в Сибири. Аналитики терялись в догадках. Сэр Алистер не терялся. Он знал, что это. Знал, потому что сам когда-то курировал операцию «Альфа» с британской стороны. Знал, потому что один из его лучших агентов, Артур Блейк, исчез в России и не вернулся.

Он отложил ложку. Мысли текли холодно и ровно, как вода в Темзе за окном. Если русские научились управлять полем, это меняло баланс сил. Не в пользу Британии. Не в пользу Европы. Но — и тут он позволил себе лёгкую улыбку — возможно, в пользу одного конкретного человека. Того, кто сумеет первым добраться до технологии. И этот человек сейчас сидит в клубе «Атенеум» и ест суп из омара.

Он представил себе, что технология эта — не просто строчка в отчёте, не папка с грифом, которую курьер доставляет на Даунинг-стрит. Нет, она могла бы лечь в его собственный сейф, в ту ячейку, где уже хранятся ключи от таких тайн, о которых молчат даже министры. Русский проект «Альфа» мог бы стать не государственным достоянием, а личным инструментом. Его продолжением. Его голосом, звучащим на частоте, которая заставляет людей повиноваться. Он представил себе это почти физически: тихий кабинет, где нет посторонних, только он и знание, которое делает его неуязвимым.

Он не знал, что в этот самый момент за ним наблюдают. Кто-то смотрел на него пристально и неотрывно, но не через оптический прицел и не через камеру слежения — ни один прибор в клубе «Атенеум» не зафиксировал бы этого взгляда. За ним наблюдало само пространство, то самое поле, тонкое и всепроникающее, которое пронизывало стены, кресла и даже кости посетителей. Поле уже коснулось его сознания и теперь осторожно, как хирург скальпелем, входило внутрь, слой за слоем снимая защиту, которую сэр Алистер выстраивал десятилетиями.

Рябов — теперь Самшраяка — висел над Лондоном, невидимый и бесплотный. Город внизу лежал, как огромная карта: серые улицы, красные автобусы, зелень парков, Темза, извивающаяся, как старая змея. Он видел купол собора Святого Павла, видел Биг-Бен, видел голубей на Трафальгарской площади. И он видел — не глазами, а полем — человека в клубе. Алистера Нортона. Ключника.

Он нырнул в его сознание, как ныряют в воду. Мягко. Без всплеска.

Сначала — темнота. Потом — образы. Детство в Корнуолле. Мать, играющая на фортепиано. Отец, офицер флота, погибший в Северной Атлантике. Школа-интернат с холодными дортуарами. Первое убийство — не своими руками, а чужими, через приказ, — и чувство, которое оказалось вовсе не отвращением, а скорее пьянящим холодом власти. Карьерный рост. Тайные операции. Деньги. Влияние. И с каждым шагом — всё больше уверенности, что он избран. Что ему позволено то, что не позволено другим.

В самом центре этого сознания зияли Врата. Но эти Врата не походили на те великие арки, что Рябов встречал в иных слоях мироздания, — ни на огненные порталы Верхнего мира, ни на каменные обелиски мира Нижнего. Они были вырезаны прямо в человеческой душе, словно кто-то прорубил их топором и оставил открытыми настежь. Из них сочилась энергия — холодная, стальная, — и растекалась по мыслям, по поступкам, по каждой минуте его жизни. Частота — семь герц. Модуляция — гордыня. Или жестокость. Или и то и другое сразу, свитое в один жгут.

Тогда Рябов заговорил с ним — не размыкая губ, не произнося ни звука. Речь его была соткана из тех же образов, что и сам этот внутренний мир, куда он проник: он явился перед Нортоном, как человек, сидящий напротив за столиком в клубе, но в глазах его горел свет, какого не встретишь в лондонских гостиных. И когда он начал говорить, слова его были не звуками, а вспышками, от которых невозможно зажмуриться. Он говорил самим присутствием — тем, как он смотрел, как молчал, как само его существо заполняло пространство между ними, не оставляя места для лжи. И в этой наполненной тишине сэр Алистер услышал то, что уже давно не слышал за шумом своих побед: голос собственной совести.

— Кто вы? — спросил Нортон. — Вы не член клуба.

— Нет. Я тот, кто видит вас. Не маску. Не мундир. Не титул. А то, что вы прячете даже от самого себя.

— Я ничего не прячу. Я — открытая книга.

— Вы — ключник. Вы открыли Врата. Давно. Ещё в детстве, когда поняли, что мир несправедлив, и решили, что справедливость — это то, что вы установите сами. Вы хотели порядка. Вы хотели контроля. Вы думали, что служите добру. Но Врата, через которые вы пропускаете силу, — это не добро. Это гордыня. Это жестокость. Это то, что убивает людей, даже не оставляя следов на ваших руках.

— Я служу Богу, — сказал Нортон, но в голосе его что-то надломилось, как ломается лёд на реке.

— Вы служите себе. Богу не нужны ваши жертвы. Ему нужна ваша любовь. А любовь не приказывает. Любовь не убивает. Любовь не лжёт. То, что вы называете служением, — это просто привычка к власти. Красивая обёртка, под которой — пустота.

Нортон молчал. Его лицо, только что надменное, теперь выглядело так, словно с него сдёрнули покрывало. Он смотрел на Рябова, и в его глазах — тех самых, холодных, голубых, — что-то треснуло.

— Я не могу остановиться, — сказал он. — Я слишком далеко зашёл. Если я попытаюсь что-то изменить, всё рухнет. Вся моя жизнь. Всё, что я построил.

— Нет. Вы можете. Просто закройте Врата. Не для меня. Для себя. Скажите: «Я больше не хочу этого». Не ради человечества. Не ради Бога. Ради себя. Потому что вы устали. Я вижу: вы устали. Вы устали от этого больше, чем от чего бы то ни было.

— А если я не смогу? Если они снова откроются?

— Тогда я помогу. Но первый шаг — за вами.

Нортон закрыл глаза. Рябов чувствовал, как внутри него идёт борьба. Гордыня боролась с совестью. Привычка боролась с истиной. И наконец — медленно, неохотно, как ледоход на реке, — что-то сдвинулось.

— Я не хочу, — прошептал Нортон. — Боже мой, я больше не хочу этого. Я устал. Я смертельно устал. Я хочу просто… покоя.

И Врата закрылись. Не исчезли — закрылись. Стальной свет сменился тусклым серебром, потом — золотом. Частота изменилась. Узел в Астрале, связанный с этим ключником, дрогнул — и начал трансформироваться.

В Москве Лапин вскочил с кресла.

— Получилось! — закричал он. — Четвёртый узел! Лондон! Смотрите!

На мониторе четвёртая стальная точка сменила цвет. Золотой. Теперь их было четыре.

Дронов улыбнулся — впервые за долгое время. Кротова, стоявшая в дверях, перекрестилась. Залесский, всё ещё недоверчивый, подошёл к монитору и долго смотрел на экран.

— Невероятно, — пробормотал он. — Просто невероятно.

— Что невероятно? — спросил Лапин.

— Он делает это удалённо. Без прибора. Без контакта. Просто… собой. — Залесский покачал головой. — Я тридцать лет занимался нейрофизиологией, но такого…

— Это не нейрофизиология, — сказал Лапин. — Это что-то другое. Что-то, чему мы пока не придумали названия.

— Может, просто «чудо»? — тихо сказала Кротова.

Лапин не ответил. Но про себя подумал: возможно, она права.

В избушке на Лысом ручье Рябов открыл глаза.

— Четвёртый готов, — сказал он. — Лондонский ключник закрыл Врата. Не сразу. Но закрыл.

Блейк выдохнул — он не заметил, что всё это время не дышал.

— Как он? — спросил он. — Нортон?

— Растерян. Он похож на человека, который только что проснулся от долгого сна и ещё не понял, где находится. Ему понадобится время. Возможно, он больше не будет прежним. Но он свободен.

— Я думал, ты его… — Блейк осёкся.

— Убью? — Рябов покачал головой. — Я никого не убиваю. Ты знаешь это лучше всех. Ты должен был умереть — но ты жив. Урсун простил тебя. Я простил. Теперь ты сидишь со мной за одним столом и пьёшь мой чай.

— Я помню, — тихо сказал Блейк. — Я всё помню. Я каждый день просыпаюсь и помню, что я сделал. И каждый день не понимаю, почему я жив.

— Может, для того, чтобы рассказать мне про Берлин.

Блейк посмотрел на карту, на вторую точку, и кивнул.

— Берлин, — сказал он. — Это будет труднее. В Лондоне ты говорил с человеком, который хотя бы верит в Бога. В Берлине — нет.

— В Бога? — Рябов усмехнулся. — Бог тут ни при чём. Я говорил с его совестью.

Блейк развернул карту, ткнул пальцем во вторую точку и начал рассказывать.

В Лондоне, в клубе «Атенеум», сэр Алистер Нортон отложил ложку. Суп остыл. Шерри остался недопитым. Он смотрел в окно на серое лондонское небо и пытался вспомнить, о чём он только что думал. Что-то важное. Что-то, что изменило всё.

Он не мог вспомнить. Но где-то глубоко внутри, на том уровне, где живут не мысли, а чувства, он знал: что-то случилось. Что-то, чего он не понимал, но что уже делало его другим.

Он подозвал официанта, расплатился и вышел на улицу. Дождь перестал. Над Пэлл-Мэлл пробивалось солнце — редкое, лондонское, негреющее, но светлое. Сэр Алистер остановился и посмотрел вверх. Он не знал, почему ему вдруг захотелось улыбнуться. Просто — захотелось.

Он улыбнулся и пошёл домой. Впервые за много лет он не думал о делах. Он думал о том, что надо бы позвонить дочери. Они не разговаривали уже полгода.

Конец двадцать пятой главы.