Глава 2. Зеркала Сфинкса: Изнанка доблести

Черные скалы дышали жаром. С каждым шагом вверх по узкой козьей тропе воздух становился всё суше, а камни под сапогами рыцарей крошились в едкую черную пыль. У самого входа в огромный зев пещеры, где багровое сияние пульсировало в такт чьему-то гигантскому сердцу, путь преградила Тень.

Она не была живой, но и мертвой её назвать было нельзя. Сфинкс Истины — создание из застывшего дыма и осколков обсидиана. У него не было лица, лишь пустота под капюшоном, в которой отражались звезды.

— Пятеро… — голос Сфинкса прозвучал не в ушах, а внутри костей, как скрежет камнедробилки. — Чтобы войти в чертоги Аструма, вы должны оставить здесь то, что делает вас уязвимыми. Сбросьте свои маски, рыцари, или станьте частью этой скалы.

Первым вперед вышел Гэлахад. Он с грохотом бросил свой верный щит на камни.

— Моя храбрость — это ложь! — прохрипел великан, и его голос сорвался. — Я иду в бой первым только потому, что боюсь тишины. Я боюсь остаться один со своими мыслями о тех, кого не смог защитить. Мой щит — это не защита для других, это стена, за которой я прячу свою трусость перед миром!

Сфинкс качнулся, и часть его дымного тела впиталась в доспех Гэлахада, делая его тусклым, но легким.

Леди Элейн шагнула следом. Её пальцы, привыкшие плести сложные заклинания, судорожно сжались.

— Моя мудрость — это гордыня! — выкрикнула она в пустоту капюшона. — Я изучала руны не ради спасения Этерна, а чтобы возвыситься над теми, кто слабее. Я презирала простых людей за их неведение, считая себя равной богам. Моё знание — это яд, которым я отравила собственное сердце!

Одна за другим падали маски. Кай признался, что его вечная улыбка — это маска отчаяния, ведь он не верит в завтрашний день. Бруно, впервые за годы нарушив обет, глухо прорычал, что его верность — это лишь способ убежать от вины за предательство в юности.

Последним подошел Олден. Слепец коснулся камня Сфинкса своими тонкими пальцами.

— Моя справедливость — это месть, — тихо произнес старик. — Я сужу виновных не ради закона, а чтобы утолить жажду крови тех, кто лишил меня зрения. Я не беспристрастен. Я полон ярости.

Сфинкс медленно растаял, открывая проход. Рыцари стояли опустошенные, обнаженные в своей правде. Теперь у них не было доспехов из самообмана. Остались только они сами — и Дракон впереди.

Внутри пещеры было светло, как в полдень, но этот свет исходил от стен, пропитанных магической лавой. В самом центре, на груде переплавленного оружия павших героев, лежал Аструм.

Он был прекрасен и ужасен одновременно. Его чешуя не была просто черной — она переливалась всеми оттенками багрянца и золота, словно под кожей зверя текла не кровь, а жидкий огонь. Увидев рыцарей, Дракон медленно поднял голову. Из его ноздрей вырвался столб белого пара, мгновенно оплавивший сталактиты на потолке.

— Вы… пахнете… правдой… — пророкотал Аструм. Его голос был подобен камнепаду в горах. — Давно… ко мне… не приходили… честные… люди. Обычно… я ем… героев… прикрытых… ложью.

Дракон резко расправил крылья, и порыв горячего ветра сбил рыцарей с ног.

— Уходите! — взревел он, и в его глазу, размером с доброе колесо, Лиза… то есть Элейн увидела отражение человеческого страдания. — Моё пламя… больше не слушается… меня! Я сожгу… ваш мир… просто… чтобы… согреться!

Гэлахад первым поднялся на ноги. Без своего огромного щита он казался меньше, но в его движениях появилась невероятная легкость.

— Аэрон! — крикнул он, используя имя брата короля. — Мы знаем, кто ты! Мы видели твою тень в зеркалах Сфинкса! Ты не монстр, ты — запертая в клетке любовь к этому королевству!

Дракон ударил хвостом, раздробив скалу в щепки.

— Любовь?! — из его пасти вырвался сгусток пламени, который Олден едва успел парировать взмахом своей трости, рассекая огонь надвое. — Любовь… превратила… меня… в это! Я хотел… вечного процветания… для Этерна… и получил… вечное проклятие!

Рыцари начали медленно окружать зверя. Но они не заносили мечи. Кай двигался так быстро, что казался золотистой лентой, отвлекая внимание дракона, но не нападая. Бруно встал прямо перед мордой Аструма, опустив свой огромный меч острием в землю.

— Мы не будем сражаться с тобой, Аэрон, — Элейн начала напевать мелодию, которую когда-то пела их общая мать в колыбели. — Мы пришли разделить твою ношу. Ты триста лет нес этот огонь один. Позволь нам… забрать часть.

Рыцари коснулись чешуи дракона. Жар был невыносимым, их одежда начала дымиться, а кожа покрываться ожогами. Но они не отпускали. Каждый из них начал «впитывать» в себя то, что мучило зверя: Гэлахад забрал его одиночество, Элейн — его безумные знания, Кай — его отчаяние, Бруно — его вину, а Олден — его жажду мести.

Дракон содрогнулся. Его тело начало пульсировать белым светом, поглощая багряное пламя. Пещера заполнилась оглушительным звоном, словно разбились тысячи зеркал.

Когда свет погас, на месте великого ящера, среди догорающих угольков, сидел старик. Он был наг и слаб, его кожа была покрыта шрамами, но его глаза — ясные, серые глаза принца Аэрона — смотрели на рыцарей с бесконечной благодарностью. Пятеро героев стояли вокруг него, израненные, лишенные своих магических сил, но впервые за многие годы по-настоящему живые.

— Мы идем домой, — тихо сказал Олден, помогая принцу подняться. — В Этерне сегодня пойдет дождь. Настоящий, чистый дождь.