Глава 2. Чай с привкусом дыма

Анна сделала еще несколько несмелых шагов по пушистому золотому настилу и остановилась за правым плечом художника. Краем глаза она заметила, как замер на весу его локоть. Несколько секунд они оба молчали, глядя на небольшой прямоугольный холст.

Картина дышала. На ней не было скучной фотографической точности, но мазки охры и кармина лежали так сочно, что большие жёлтые листья казались объемными, теплыми и живыми. В самом центре полотна, среди сиреневых сумеречных теней, художник успел запечатлеть летящие, полупрозрачные штрихи — те самые «перья», которые Анна секунду назад подбрасывала в воздух.

— Как у вас это получается? — тихо, словно боясь вспугнуть магию, спросила Анна. — Я хожу по этой аллее каждый день на работу. Для меня этот парк в последнее время стал просто… серой дорогой из точки А в точку Б. А у вас он горит.

Старик аккуратно опустил кисть в жестяную баночку с растворителем. Воздух вокруг них тут же наполнился резким, но уютным запахом пинена и свежего масла.

— Меня зовут Петр Саввич, — представился он, поворачиваясь к ней и ласково щурясь. — А получается это потому, голубушка, что я никуда не спешу. В нашем деле спешка — главный враг. Люди ведь как сейчас живут? Бегут, смотрят под ноги или в свои маленькие светящиеся экраны. А осень — она ведь дама капризная. Ей нужно, чтобы ею восхищались. Чтобы её трогали. Вот вы сегодня её почувствовали. Как вас звать-то?

— Анна, — девушка смущенно поправила сползший набок шарф. — Знаете, Петр Саввич, я ведь раньше тоже рисовала. В художественной школе училась, мечтала выставки открывать. А потом… рутина. Работа в офисе, отчеты, цифры. Кажется, я где-то по дороге совершенно потеряла свое вдохновение. Будто внутри меня кто-то выключил свет, оставив только серый пепел рутины.

Художник понимающе кивнул. Он наклонился к старой кожаной сумке, стоявшей у ножки его стула, и достал оттуда увесистый, потертый термос, обклеенный старыми дорожными марками. С тихим, глухим шипением открутилась крышка. По аллее моментально разлился густой, обволакивающий аромат.

— Ну-ка, держите, Анна, — он протянул ей пластиковый стаканчик, доверху налитый темной, дымящейся жидкостью. — Пейте. Это специальный, октябрьский чай. Сам заваривал.

Анна взяла стаканчик обеими ладонями. Горячий пластик приятно обжег озябшие пальцы. Она сделала маленький, осторожный глоток и удивленно округлила глаза. Чай был крепким, сладким, с отчетливой кислинкой брусники и каким-то странным, глубоким привкусом.

— Пахнет… дымом? — принюхалась она.

— Саган-дайля, чага и сушеные ягоды, — довольно улыбнулся Петр Саввич, наливая чай и себе в крышку от термоса. — И капелька меда. Я этот чай всегда беру, когда на пленэр выхожу. Он, знаете ли, помогает увидеть правильный оттенок золота на кленах. Вдохновение, Анечка, оно ведь никуда не уходит насовсем. Оно как эти листья — ложится на зиму под снег, засыпает, ждет своего часа. А стоит солнцу пригреть или человеку хорошему встретиться, как из-под пепла снова пробивается живая искра.

Они сидели на старой скамейке под огромным кленом, медленно пили горячий чай и разговаривали. Оказалось, Петр Саввич приходит в этот парк уже почти сорок лет. Он помнил эти деревья еще тонкими саженцами и знал, в какой именно день октября листва становится идеального, «перьевого» цвета.

Анна слушала его неторопливый, рокочущий голос и чувствовала, как ледяной обруч, сжимавший её грудь последние полгода, начинает медленно, миллиметр за миллиметром, таять. Мир вокруг больше не казался серым. Сиреневые тени парка, золотое одеяло под ногами и этот чудаковатый старик с кистью возвращали её к жизни.

Вдруг где-то на окраине парка глухо и резко засигналила машина, напоминая о существовании шумного, спешащего города за забором. Анна вздрогнула, бросив взгляд на часы на руке. Время её обеденного перерыва стремительно подходило к концу.