Ещё раз

Недавно мне пришла в голову страшная мысль. Я бы согласилась пережить психоз ещё раз, если бы это вернуло Мишу. Я даже испугалась, когда впервые сформулировала её словами. Потому что я помню психоз. Помню слишком хорошо. Я помню, как перестала понимать, кто я. Помню, как была собакой. 

Как мне было тринадцать. Как женщины вокруг меня стали ведьмами. Как больничная курилка превратилась в портал. Как фонарь разговаривал со мной азбукой Морзе. Как я нюхала еду, прежде чем решить, можно ли её есть. Как боялась таблеток. Как просила не закрывать дверь. Как не спала. Как плакала. Как стучала в дверь. Как лежала на матрасе на полу. Я помню страх. Так почему же человек, который всё это помнит, способен подумать: ещё раз?

Я не хочу психоза. Наверное, это важно сказать. Я не скучаю по нему. Не считаю его красивым. Не ищу в нём тайного знания. Не думаю, что тогда увидела какую-то другую сторону мира, недоступную остальным. Я была больна. Мне было страшно. Мой мозг перестал быть местом, которому я могла доверять. После этого мне понадобились месяцы, чтобы научиться проходить больше двухсот метров и не искать лавочку. Я знаю цену. И всё равно где-то внутри появляется чудовищная арифметика: девять дней психоза в обмен на Мишу. Да. Я согласна.

Только кто предложил мне эту сделку? Никто. Вот что особенно глупо. Нет человека за столом. Нет договора. Нет Бога с ручкой. Нет волшебной кнопки: НАЖМИТЕ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬ МУЖА. ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ: ПОТЕРЯ РЕАЛЬНОСТИ НА ДЕВЯТЬ ДНЕЙ.

Ничего такого нет. Есть только я. И мозг, который зачем-то пытается торговаться с прошлым.

Наверное, дело даже не в психозе. Дело в том, что там был Миша. В самых страшных воспоминаниях моей жизни почему-то есть человек, которого сейчас в моей жизни нет. Вот я уверена, что он умрёт. Он рядом. Вот я боюсь заснуть. Он рядом. Вот я оказываюсь в больнице. Он приходит. Вот я сообщаю ему, что я ведьма и обязательно прилечу на шабаш, который он организовал. Он смотрит на меня. Наверное, совершенно не понимает, что происходит. Но гладит меня по голове. Обнимает. Говорит, что всё будет хорошо. Я была уверена, что он главный колдун. А он просто был моим мужем. Моим медведем. И был рядом.

Может быть, поэтому память совершает эту подмену. Она ставит рядом две вещи: мне было ужасно. Миша был со мной. И спустя время я смотрю назад и почему-то думаю не только о первой. Я думаю о второй. Не о фонаре. Не о ведьмах. Не о больничной двери. О руке на моей голове. Вот насколько странно устроена тоска. Она способна заставить скучать даже по времени, которое ты никогда не хотела бы прожить снова. Не потому, что оно было хорошим. Потому что там ещё был человек, которого ты любила.

Если бы мне действительно предложили выбор, возможно, я испугалась бы. Наверное, закричала бы:

— Нет.

Я знаю, что такое психоз. Я знаю, что за ним идёт. Я знаю, как медленно потом возвращается мир. Дом. Двор. Двести метров. Лавочка. Я знаю таблетки. Сонливость. Заторможенность. Депрессию. Школьный туалет. Слёзы между уроками. Я знаю слишком много, чтобы хотеть повторения. Но тоска не спрашивает, разумно ли её предложение. Она просто шепчет: зато он будет рядом. И на секунду всё остальное перестаёт иметь значение.

Мне хочется возразить самой себе. Сказать:

Маша, ты понимаешь, что говоришь? Ты хочешь снова потерять собственное имя? Снова не знать, сколько тебе лет? Снова бояться еды? Снова видеть сообщения там, где просто мигает лампочка? Снова оказаться в закрытой палате? Снова собирать себя после? Да. Если в конце коридора будет стоять он. И именно этот ответ пугает меня больше всего.

Наверное, я просто очень по нему скучаю. Настолько, что нормальных единиц измерения уже не хватает. «Очень» — слишком маленькое слово. «Сильно» — тоже. Поэтому мозг начинает измерять тоску катастрофами. Сколько боли ты готова выдержать, чтобы вернуть человека? День? Месяц? Девять дней безумия? Я знаю, что это неправильный вопрос. Любовь вообще не должна измеряться количеством боли, которую человек согласен перенести. И всё-таки вопрос появляется.

Иногда мне кажется, что я хочу не просто вернуть Мишу. Я хочу вернуть мир, в котором существовало «мы». Это другое. В том мире я могла заболеть. Могла развалиться. Могла перестать понимать реальность. И где-то рядом всё равно оставался человек, который знал, как меня зовут. Когда я сама не знала — он знал. Когда мне было тринадцать — он знал. Когда я была собакой — он знал. Когда я была ведьмой — он знал. Маша.

Наверное, поэтому сейчас его отсутствие иногда ощущается не просто как отсутствие любимого мужчины. Будто исчез свидетель моей жизни. Человек, который видел разные мои версии и всё равно мог сказать: это ты.

Теперь мне приходится делать это самой. Когда страшно — самой. Когда пусто — самой.

Когда квартира зарастает вещами и закрытыми шторами — самой. Когда я смотрю на старые фотографии и не узнаю собственную жизнь — самой. Когда хочется сказать «помоги» — сначала самой понять, кому. Самой набрать сообщение. Самой нажать «отправить». 

Я ненавижу это слово. Сама. В нём почему-то нет никакой свободы. Только одиночество.

Иногда я думаю: если бы можно было вернуться в ту больничную курилку, я бы вошла. Не потому, что снова поверила бы в портал. На этот раз я прекрасно знала бы, что за дверью тот же коридор. Но всё равно вошла бы. Потому что где-то в том времени существует Миша. Ещё мой. Ещё приходит. Ещё гладит меня по голове. Ещё говорит, что всё будет хорошо. Я знаю, что прошлое так не работает. Нельзя войти в одну дверь дважды и выйти в прежнюю жизнь. Я знаю.

Поэтому никакой сделки не будет. Психоз не вернёт Мишу. Боль ничего мне не должна. Если я снова заболею, прошлое не откроется. Он не появится рядом в награду за то, что мне достаточно плохо. Будет только болезнь. А потом снова придётся возвращаться. Эту мысль я понимаю. Просто иногда сердце отказывается жить по правилам вещей, которые понимает голова. И тогда мне снова хочется торговаться. Возьми девять дней. Возьми сон. Возьми 

реальность. Возьми всё то страшное, что я уже однажды пережила. Только верни мне моего медведя. Хотя бы ещё раз. Хотя бы ненадолго. А потом я вспоминаю, что никто со мной не торгуется. В комнате тихо. Миши нет. Я есть. И, наверное, именно с этим мне теперь труднее всего научиться жить: его нет. А я осталась.