Проснулась

В какой именно момент я проснулась, я не помню. Наверное, такого момента и не было Я не открыла глаза однажды утром с ясной мыслью: А. Так вот что произошло. Реальность возвращалась постепенно. По кусочкам. Сначала вещи снова стали просто вещами.  Дверь стала дверью. Камера — камерой. Фонарь — фонарём. Еда перестала содержать тайное предупреждение. Курилка больше никуда не вела. Люди перестали быть теми, кем я их назначила. Мир замолчал.

Это было непривычно. Ещё совсем недавно он разговаривал со мной постоянно. Мигал. Предупреждал. Подсказывал. Угрожал. 

Обычные предметы знали обо мне что-то важное. В случайностях не было ничего случайного. У всего существовала вторая функция. За всем находилось что-то ещё. А потом вдруг оказалось: за дверью — коридор. За окном — улица. В таблетке — лекарство. 

В тарелке — еда. В курилке — сигаретный дым. В фонаре — свет. И всё. Я никогда не думала, что эти два слова могут быть такими успокаивающими. И всё.

Наверное, после этого я начала вспоминать. Не сразу. Воспоминания возвращались странно. Некоторые были совершенно ясными. Другие распадались, стоило попытаться рассмотреть их внимательнее. Между ними оставались провалы. Но то, что сохранилось, было слишком подробным для сна. Я была собакой. Эта мысль всплыла однажды совершенно буднично. И я замерла. Я действительно считала себя собакой. Не в переносном смысле. Не «я чувствовала себя как собака». Нет. Я была собакой.

Мои брат и сестра были моими щенками. Сестру звали Веснушка. Почему Веснушка? Я до сих пор не знаю. Тогда это казалось настолько очевидным, что объяснения не требовалось. Как не требуется объяснять собственное имя. Потом мне было тринадцать. Потом я стала ведьмой.

Я перебирала собственные воспоминания и не могла поверить, что они принадлежат мне. Это было похоже на очень реалистичный сон. На один из тех снов, после которых просыпаешься и ещё несколько секунд не двигаешься. Комната уже вернулась. Потолок знакомый. Подушка под щекой настоящая. За окном утро. Но часть тебя всё ещё там. Пять секунд назад у тебя была другая жизнь. Ты куда-то ехала. Кого-то любила. От кого-то убегала. Может быть, даже умерла. А теперь лежишь в собственной кровати и думаешь: Господи. Что это было? Потом встаёшь. Идешь делать кофе.  Через несколько часов сон начинает распадаться. К вечеру остаётся несколько картинок. Через неделю — почти ничего. Мне не повезло. Мой сон длился девять дней. И пока я его смотрела, моё тело не лежало в кровати. Оно ходило. Разговаривало. Плакало. Курило. Стучало в двери. Нюхало еду. Отказывалось спать. Просило выпустить его. Обнимало настоящих людей. Остальные не спали вместе со мной.

Наверное, это было самым странным. У моего сна были свидетели. Можно проснуться после кошмара и сказать:

— Мне такая жуть приснилась.

Тебе ответят:

— Господи.

Посмеются. Обнимут. Скажут:

— Хорошо, что это был сон.

А мне никто не мог сказать этого. Потому что часть произошедшего была настоящей. Фонарь существовал Азбуки Морзе — нет. Камера существовала. Посланий — нет. Еда существовала. Яда — нет. Курилка существовала. Портала — нет. 

Больница существовала. Шабаша — нет. Миша существовал. Главного колдуна — нет.

Вот Миша был особенно сложным. Потому что я его помнила. Настоящего. Тёплого. Знакомого. Моего медведя. И одновременно помнила совершенно другого человека, которого создал из него мой мозг. Главного колдуна. Организатора шабаша. Человека из какой-то огромной истории, в которой существовали ведьмы, тайные смыслы и высокая башня. Но когда он приходил ко мне, передо мной всё время сидел один и тот же мужчина. Миша. Просто мы видели разные вещи. Я смотрела на него и видела колдуна. Он смотрел на меня и видел свою жену. Мы находились в одной комнате. Он гладил меня по голове. Я чувствовала его руку. Настоящую. А реальности у нас были разные. Иногда я думаю, что именно это лучше всего объясняет психоз. Не картинки, которых никто больше не видит. Не странные слова. Не ведьмы. Не собаки. А два человека, сидящие совсем близко друг к другу, которые смотрят на одно и то же и находятся в совершенно разных мирах.

Мне не было стыдно. Это интересно. Наверное, можно было бы ожидать стыда. Боже, я действительно это говорила? Что обо мне подумали? Как я могла?

Но я почти не думала об этом. Я была слишком поражена самим фактом произошедшего.

Это была я? Неужели мой мозг действительно был способен построить целый мир — и убедить меня, что другого никогда не существовало? Неужели я могла посмотреть в зеркало, увидеть человеческое лицо и совершенно спокойно объяснить, почему я всё равно собака? Неужели можно настолько потерять себя? А потом найти обратно?

Я хотела бы сказать, что после возвращения всё сразу стало понятно.

Нет.

Мне стало понятно только то, что было неправдой. Это разные вещи. Я знала: меня не пытались отравить. Я не ведьма. Миша не колдун. Камера ничего мне не сообщает. Фонарь не знает азбуку Морзе. Мне не тринадцать. Я человек. Меня зовут Маша. Это были очень простые факты. Когда-то мне даже не приходило в голову, что однажды придётся возвращать их себе по одному. Но оставался гораздо более сложный вопрос.

Что тогда со мной произошло? Не медицински. Медицински у происходящего было название. Можно было произнести его. Написать в документах. Объяснить через симптомы. Мне было интересно другое. Куда делась я?

Где находилась Маша, пока вместо неё жила женщина, которая была то собакой, то девочкой, то ведьмой? Она всё это время была где-то внутри?

Смотрела? Спала? Или никакой спрятанной настоящей Маши не существовало? Может быть, та женщина и была мной. Эта мысль оказалась самой трудной. Потому что гораздо приятнее представить болезнь как незваного гостя. Она приходит. Занимает твоё тело.

Делает странные вещи. Потом уходит. А ты возвращаешься. 

— Простите, — говоришь всем. — Меня тут некоторое время не было.

Очень удобная версия. Только я помнила страх. Мой страх. Я помнила любовь к Мише. Мою любовь. Я помнила, как переживала за собаку. Как хотела спасти его. Как боялась за брата и сестру. Как искала безопасное место. Чувства были настоящими. Даже когда причины для них существовали только в моей голове. Значит, там всё-таки была я. Просто мир вокруг меня стал другим. Это трудно уложить в голове даже сейчас.

Я одновременно могу сказать: этого не было и я это пережила. Шабаша не было. Но я собиралась на него. Портала не было. Но я ждала, что он откроется. Опасности не было. Но мой страх был настоящим. Веснушки не было. Но нежность к ней была. Мне не 

было тринадцать. Но та маленькая испуганная девочка действительно плакала. Я не была собакой. Но человек, которым я была в тот вечер, не сомневался в обратном ни секунды. Как определить, что из этого было реальным? Наверное, никак. Факты — нет. Переживание — да.

Иногда мне хотелось спросить Мишу:

— Это правда было?

Глупый вопрос. Конечно, было. Но мне хотелось, чтобы он сказал:

— Нет, Маш. Тебе приснилось.

Чтобы я получила разрешение выбросить эти девять дней из биографии. Отнести их к снам. Кошмарам. Вещам, которые мозг производит ночью и за которые утром не нужно отвечать.  Но мой сон оставил следы в реальном мире. Миша помнил мои слова. Врачи записывали их.

Медсёстры приносили мне лекарства. Существовала палата. Существовал матрас, который я стащила на пол. Существовала курилка. Существовали сигареты. 

Существовала камера. Существовал фонарь. Он просто никогда со мной не разговаривал. Наверное, поэтому я не могу сказать, в какой момент проснулась. Не было границы. Вот здесь заканчивается психоз. Вот здесь начинается Маша. Была длинная полоса рассвета. Сначала исчезло одно. Потом другое. Мир постепенно терял второй слой. Становился тише. Предметы возвращались к своим обычным обязанностям. Лампочки светили. Камеры снимали. Двери открывались. Еду ели. Люди снова были просто людьми. И где-то среди всего этого постепенно появилась я. Маша. Мой возраст. Моя семья. Моя жизнь. Мой муж. Моё тело. Моё имя.

Но возвращение имени оказалось не концом. Потому что вместе с ним мне вернули биографию. А в ней теперь существовали эти девять дней. Я не могла сказать: это была не я. Была. Не могла сказать: этого не происходило. Происходило. Не могла сказать: всё это было реальностью. Тоже нет. Пришлось научиться удерживать две правды одновременно. Этого не было. Это случилось со мной.

Наверное, поэтому воспоминания о психозе до сих пор кажутся мне снами. Только очень странными снами. Слишком длинными.  Слишком подробными. Слишком настоящими. С людьми, которые утром помнят, что им тоже пришлось в них участвовать.

После обычного кошмара можно открыть глаза. Посмотреть на потолок. Потрогать простыню. Услышать знакомое дыхание рядом. И подумать: Слава богу. Это был всего лишь сон. Мне этой роскоши не досталось. Я проснулась в мире, в котором мой сон действительно произошёл. В нём осталась больница. Остались люди, которые меня видели. Остался Миша, который гладил меня по голове, пока я рассказывала ему про шабаш. Осталась память. И осталась я. Та самая. Не другая Маша. Не женщина, которая временно заняла моё тело. Не персонаж страшного сна. Я. Иногда мне всё ещё трудно в это поверить. Кажется, что однажды я просто открыла глаза после самого реалистичного кошмара в своей жизни. Осмотрелась. Вспомнила своё имя. И обнаружила, что сон закончился, а его следы остались наяву.