Ничего

Когда-то я любила музыку. Не просто слушала — любила.

У меня были песни для утра, песни для автобуса, песни для дождя, песни для тех вечеров, когда хотелось немного пострадать без особой причины. Были песни, которые нельзя было включать случайно, потому что первые несколько нот вытаскивали из памяти конкретного человека, конкретную улицу, конкретный год. Музыка умела делать со мной почти всё.

В тот день я надела наушники и включила любимую песню. Я специально выбрала ту самую. Проверенную. Безотказную. Закрыла глаза. И стала ждать. Ничего. Музыка играла. Я слышала голос. Различала инструменты. Знала, где сейчас будет припев. Могла подпевать, если бы захотела. Но между песней и мной словно поставили стекло. Я слышала её с другой стороны. Раньше эта музыка жила где-то под рёбрами. Теперь она просто попадала в уши. Я дослушала примерно половину и выключила.

Когда-то я любила рисовать. На столе лежал блокнот. Рядом — карандаши. Я долго смотрела на них. Надо было только протянуть руку. Это даже не требовало вставать. Я взяла карандаш. Провела линию. Потом ещё одну. Получилось что-то бессмысленное. Я могла бы превратить две линии в лицо. Или в ветку. Или в дом. Нарисовать чайку. Глаз. Цветок. Человека.

Раньше пустой лист был приглашением. Теперь — требованием.

Ну давай. Придумай что-нибудь.

Я положила карандаш обратно. Лист остался почти белым. Мне стало немного стыдно перед ним. Глупость какая. Стыдно перед листом бумаги.

Книги тоже не работали. Я наконец достала одну из той самой коробки, которая несколько недель стояла возле стены. Это уже было достижением. Наверное. Я открыла первую страницу. Прочитала абзац. Потом поняла, что не знаю, о чём он. Прочитала снова. Слова были знакомыми. Каждое по отдельности. Но вместе они почему-то не хотели превращаться в смысл. Я попробовала еще раз. На третий раз стало смешно. Не весело. Именно смешно — той неприятной разновидностью смеха, которая появляется, когда уже не знаешь, как еще отреагировать на собственную беспомощность.

Я закрыла книгу. Положила рядом. Теперь коробка была разобрана. Какая победа.

С едой было проще. Еда всё ещё умела кое-что. Сладкое было сладким. Солёное — солёным. Горячее согревало рот. Хрустящее хрустело. Иногда первые несколько кусочков даже приносили удовольствие. Поэтому я ела. Возможно, чаще, чем была голодна. Потому что шоколадка хотя бы на несколько минут была событием. Заказанная еда была событием. Открыть приложение. Выбрать. Ждать курьера. Услышать звонок. Открыть дверь. Получить пакет. Есть. Вот уже почти целый сюжет. Начало, развитие, кульминация. Конец наступал вместе с пустой упаковкой. 

И снова ничего.

Я много курила. Электронная сигарета почти постоянно лежала рядом. Иногда я брала её автоматически. Вдох. Выдох. Облачко сладкого пара. Пауза. Снова вдох. Наверное, если повторять одно и то же достаточно много раз, день когда-нибудь закончится. Это работало. Дни действительно заканчивались. Потом начинались новые. Вот с этим была проблема.

Иногда мне писали люди. Телефон загорался рядом. Как ты? Я смотрела на сообщение. Как я? Мне хотелось придумать какой-нибудь нормальный ответ.

Хорошо.

Нет.

Плохо.

Слишком драматично.

Нормально.

Что значит нормально?

Устала.

От чего?

Я ничего не делала. В итоге я просто выключала экран. Отвечу потом.

«Потом» было удивительно удобным местом. Туда можно было складывать всё, на что сегодня не хватало сил.

Ответить. Помыться. Убраться. Выйти на улицу. Позвонить. Начать читать. Снова рисовать. Жить. Потом. Там уже накопилась целая жизнь.

Самое странное — я помнила себя другой. Вот она смеялась. Вот куда-то ехала. Вот спорила о какой-то ерунде так горячо, словно от результата зависела судьба человечества. Вот пела. Вот рисовала до глубокой ночи. Вот покупала какую-то совершенно ненужную вещь просто потому, что она красивая. Вот строила планы. Мне хотелось подойти к этой женщине и спросить:

Как ты это делаешь? Откуда ты берёшь желание? Не силы. Именно желание.

Потому что окружающие часто говорят о силах.

«Тебе нужно набраться сил».

«Отдохни».

«Выспись».

Я спала по четырнадцать, шестнадцать часов. Сил больше не становилось. Но дело было даже не в них. Чтобы встать с кровати, сначала нужно зачем-то захотеть встать. Чтобы открыть книгу, нужно хотеть узнать, что написано на следующей странице. Чтобы выйти из дома, нужно предполагать, что снаружи есть хоть что-нибудь, ради чего стоит надеть обувь. А я ничего не хотела. Это было страшнее грусти. Грусть хотя бы существует. У неё есть температура. Вес. Причина, иногда даже красота. Можно плакать. Можно жалеть себя. Можно поставить печальную песню и почувствовать, что она написана специально для тебя. А здесь не было даже этого. Ничего.

Я подошла к зеркалу. На меня смотрела знакомая женщина. На этот раз я прекрасно знала, кто она.

Маша. Я знала её имя. Знала возраст. Знала, где она родилась. Знала, кого любила. Знала, где училась и работала. Знала, какие книги стоят у нее на полке. Какой кофе она пьет. Какие песни раньше заставляли ее плакать. Всё было на месте. Ни одной потерянной детали. Я могла рассказать собственную биографию от начала до конца. И почему-то от этого становилось только страшнее.

Когда-то я смотрела в зеркало и была уверена, что я собака. Теперь я смотрела в него и точно знала, что я человек. Что меня зовут Маша. Что это моё лицо. Мои руки. Моя жизнь. Только я больше не понимала, что со всем этим делать. Я коснулась отражения пальцами. Холодное стекло. Вот она я. Нашлась. Только радоваться почему-то было нечему.

Вечером я снова включила ту песню. Просто проверить. Вдруг что-нибудь изменилось. Первые ноты. Голос. Знакомый припев. Я ждала. Ну же. Хотя бы мурашки. Хотя бы комок в горле. Хотя бы одна слеза. Что угодно. Песня закончилась. Я сняла наушники. В комнате стало тихо. И тогда я наконец поняла: в психозе я однажды потеряла себя и не знала, кто я. Теперь я нашла себя. Просто внутри никого не было.