Безопасное место

Следующие дни я помню плохо. Даже слово «дни» здесь не совсем подходит. День предполагает утро, потом несколько часов жизни, вечер, ночь. У него есть начало и конец. У тех дней ничего такого не было. Они сохранились во мне отдельными картинками.

Поднос с едой. Таблетки на ладони. Мигающая красная точка камеры. Коридор. Сигарета. Голубые глаза. Открытая дверь. Я не знаю, что было раньше, а что позже. Возможно, моя память давно переставила всё местами. Но я помню запахи.

Нас хотели отравить. Не знаю кто. И не знаю зачем. Наверное, тогда эти вопросы казались мне несущественными. Когда ты уверена в опасности, тебе не обязательно знать ее биографию. Достаточно знать, что она есть.

Когда приносили еду, я внимательно осматривала подносы. Потом наклонялась и нюхала. Каждое блюдо. Каждый подозрительный кусок. Запах был важнее внешнего вида. Еда могла выглядеть совершенно нормально и всё равно оказаться опасной.

Я принюхивалась почти как собака. Забавно. Совсем недавно я была уверена, что собакой являюсь я сама. Теперь я снова была человеком, но почему-то именно собачьему носу доверяла больше человеческих глаз.

— Это можно.

Следующее блюдо. Запах. Нет.

— А вот это лучше не ешьте.

Я предупреждала остальных пациентов. Мне казалось важным их защитить. Не только себя. Всех. Если я первой замечу опасность, никто не отравится. Если буду достаточно внимательной, ничего плохого не произойдёт. Эта мысль уже была мне знакома. Когда-то я закрывала окна, чтобы никто не умер. Следила за Мишей, чтобы он не исчез. Просила спасти собаку, оставшуюся среди развалин. Теперь я нюхала больничную еду. Менялись обстоятельства. Правило оставалось прежним: если я перестану следить, случится что-то страшное.

Много позже я узнала, что мама, когда была беременна мной, однажды очень сильно отравилась. Я долго думала об этом. Я не могла этого помнить. Не могла лежать внутри неё и сохранить воспоминание о том, как ей было плохо. Не могла знать вкус той еды или запах комнаты. И всё-таки спустя столько лет мой сломавшийся мир почему-то выбрал именно отравление. Не знаю почему. Наверное, некоторые вопросы так и должны оставаться без ответа.

С таблетками было ещё сложнее. Их приносили мне на ладони или в маленьком стаканчике — этой детали я уже не помню. Помню сами таблетки. Я долго рассматривала их. Перекатывала на ладони. Обычные маленькие таблетки. Ничего страшного. Именно поэтому они казались подозрительными. Мне говорили, что их нужно принять. Я смотрела на человека перед собой. Потом снова на таблетки.

А что, если нельзя? Что, если именно это и есть яд? Что, если все остальные ошибаются? Что, если они не ошибаются? Последняя мысль была самой страшной.

Я боялась лекарств, но одновременно понимала, что от меня ждут, чтобы я их выпила.

Поэтому стояла и вертела их в руке, словно надеялась, что если смотреть достаточно долго, таблетки сами расскажут мне, хорошие они или плохие.

Они молчали. В отличие от фонарей.

Меня уже выпускали из палаты. Это должно было означать свободу. Но свобода почему-то  тоже оказалась страшной. Я ходила по отделению туда и обратно. Коридор. Поворот. Обратно. Еще раз. Я словно искала место, которое наконец покажется безопасным. Такого места не было. В палате страшно, потому что дверь могут закрыть. В коридоре слишком много людей. В комнате врачей страшно, потому что там можно остаться с кем-то наедине. Возле других пациентов страшно, потому что я не знаю, кто они. Одной тоже страшно.

Я ходила. И ходила. И ходила.

Наверное, со стороны казалось, что я просто бесцельно брожу по отделению. Но у меня была цель. Я искала место, где ничего не случится. Просто оно почему-то нигде не находилось.

Раз в час нам разрешали курить. Медсестра открывала маленькое окошко и выдавала пациентам сигареты. Одну. И зажигалку. Мне выдавали электронную сигарету. На какое-то время она становилась маленьким доказательством того, что прежняя жизнь всё-таки существовала. Я брала её и шла в курилку. Там были другие пациенты. Я почти ни с кем не разговаривала. Зато слушала. Смотрела. Присматривалась. Кто как говорит. 

Кто на кого посмотрел. Кто замолчал. Кто засмеялся. Мне казалось, что нельзя расслабляться.

Вдох. Выдох. Сладкий пар. Глаза по сторонам. И над всем этим — камера. Она мигала. Красная точка. Пауза. Красная точка. Пауза. Я смотрела на неё. Она смотрела на меня. По крайней мере, тогда я была в этом уверена. А потом она начала говорить. Не словами. Азбукой Морзе. Конечно. К тому времени азбука Морзе уже совершенно перестала казаться мне чем-то необычным. Фонарь говорил со мной ночью. Теперь говорила камера. Мир вообще стал очень разговорчивым. Жаль только, что я никак не могла понять, что именно он пытается мне сообщить.

В один из этих дней я впервые встретила Р. Моего психиатра. Я запомнила его высоким. Голубоглазым. Приятным на вид. Сейчас это кажется почти забавным сочетанием с тем, что я почувствовала при первой встрече.

Я его испугалась. Сильно. Не потому, что он сделал что-то страшное. По крайней мере, ничего такого я не помню. Мне просто было страшно. Для разговоров с врачами существовала отдельная комната. Мы вошли туда. И первым делом я посмотрела на дверь.

— Оставьте открытой. Мне нужно было видеть коридор. Выход. Людей снаружи. 

Мне нужно было знать, что между мной и остальным миром нет закрытой двери. 

Кажется, Р. задавал вопросы. Наверняка обычные. Как я себя чувствую. Что произошло. Знаю ли я, где нахожусь. Возможно, что-то совсем другое. Я почти не помню. Зато помню дверь. Странная вещь — память. Она выбросила почти весь разговор с человеком, который потом стал моим врачом, но зачем-то сохранила прямоугольник открытой двери. Я постоянно на неё поглядывала. Р. сидел напротив. Голубые глаза. Открытая дверь. Коридор. Всё хорошо. Пока дверь открыта, всё хорошо.

Наверное, именно так я тогда и существовала. Не часами. Не днями. Проверками. Понюхать еду. Проверить таблетку. Посмотреть на человека. Найти выход. Послушать. Оглянуться. Убедиться, что дверь открыта. Снова оглянуться. Мой мир сузился до бесконечной проверки того, можно ли прожить ещё несколько минут безопасно. А безопасность всё время отступала на шаг.

Я подходила ближе — она отходила. Ещё шаг — ещё дальше. Поэтому я продолжала ходить по коридорам. Продолжала принюхиваться к еде. Продолжала смотреть на камеру. 

Продолжала искать смысл в мигающем красном огоньке. Мне казалось, что где-то обязательно существует место, в котором наконец можно перестать бояться. Нужно только его найти. Я ещё не знала, что от собственного страха нельзя спрятаться ни в палате, ни в курилке, ни за открытой дверью. Потому что куда бы я ни уходила, он приходил туда вместе со мной.