Помоги

Иногда мне хочется попросить о помощи. Проблема в том, что я не знаю, о чём именно просить.

— Тебе что-нибудь нужно?

Да. Мне нужно, чтобы кто-нибудь разобрал мою жизнь. Не посудомойку. Хотя посудомойку тоже.

Люди любят говорить:

— Если что — обращайся.

Это хорошие слова. Добрые. Наверное, искренние. Я и сама много раз их говорила. Только раньше я не понимала, насколько сложное действие спрятано внутри слова «обращайся». Сначала нужно заметить, что тебе плохо. Потом признать, что самостоятельно ты не справляешься. Потом понять, что именно тебе нужно. Выбрать человека. Взять телефон. Открыть переписку. Написать. Объяснить. Отправить. А потом ещё пережить те несколько минут, пока возле сообщения стоят две маленькие галочки и человек почему-то не отвечает. Слишком много действий. Иногда проще продолжать тонуть.

Я открываю переписку.

Пишу:

Мне плохо.

Смотрю. Стираю. Слишком драматично.

Пишу:

Ты занят?

Стираю. Если он ответит «нет», придётся объяснять зачем спрашивала.

Пишу:

Как ты?

Теперь уже совершенно непонятно, при чём здесь я. Стираю. Закрываю телефон. Через десять минут беру снова.

Но допустим, я всё-таки написала. Допустим, человек пришёл. Что дальше? Что он должен сделать? Открыть шторы? Вынести пакеты? Разобрать посудомойку? Собрать одежду с пола? Заставить меня принять душ? Вывести гулять? Приготовить еду? Сесть рядом? Обнять? Не трогать? Разговаривать? Молчать? Я не знаю.

— Как я могу тебе помочь?

Самый страшный вопрос. Потому что на него нужно знать ответ. А если бы я знала, как мне помочь, возможно, я уже начала бы делать это сама.

Когда-то у меня был Миша. Мой медведь. С ним всё было немного иначе. Мне не всегда приходилось составлять инструкцию по эксплуатации сломанной Маши. Иногда он просто видел. Вот сегодня нужно выйти со мной на улицу. Вот сегодня далеко не пойдём. Вот здесь сядем. Вот сейчас поговорим. Вот сейчас не надо. После больницы он взял отпуск и был рядом. Я могла пройти двести метров и сказать:

— Я устала.

И это было полноценное предложение. Мне не нужно было добавлять:

«Пожалуйста, учти, что сейчас мой организм очень истощен после психоза, поэтому мне требуется физический отдых и эмоциональная поддержка».

Я просто говорила:

— Я устала.

Мы искали лавочку. Садились. Вот и вся помощь. Иногда помощь — это человек, которому не нужно объяснять вторую половину предложения.

Наверное, поэтому сейчас так тяжело. Мне не просто не хватает Миши. Мне не хватает человека, который знал мой язык. Это не одно и то же. Я могу рассказать кому-нибудь, что мне плохо. Мне ответят:

— Отдохни.

Я отдыхаю. Мне ответят:

— Прогуляйся.

Я не могу заставить себя выйти.

— Посмотри фильм.

Я не могу выбрать фильм.

— Закажи что-нибудь вкусное.

Я заказываю. Ем. Становится вкусно. Потом снова плохо.

— Тебе нужно отвлечься.

От себя? Куда?

Иногда мне хочется совершенно невозможной помощи. Чтобы кто-нибудь пришёл и сказал:

— Так. Я понял. 

Хотя я ничего не объясняла. Открыл шторы. Не потому что солнечный свет лечит депрессию. Просто потому что они слишком давно закрыты. Собрал пакеты. Поставил чашки в посудомойку. А чистые — наоборот, достал. Сказал:

— Одевайся.

Я бы ответила:

— Не хочу.

Он бы сказал:

— Хорошо. Тогда через десять минут.

Через десять минут я снова сказала бы:

— Не хочу.

И он почему-то не разозлился бы. Не прочитал лекцию о том, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Не объяснил бы мне, сколько людей живут хуже. Не рассказал бы о пользе спорта, режима сна и позитивного мышления. Просто остался. Вот, наверное, чего мне хочется больше всего. Чтобы кто-нибудь остался.

Но люди не умеют читать мысли. Это ужасно неудобное свойство людей. Если я молчу, они думают, что я хочу побыть одна. Если отказываюсь от встречи, думают, что не

хочу их видеть. Если говорю «всё нормально», имеют наглость мне верить. Хотя что ещё они должны делать? Я сама выдаю им неправильную инструкцию. Не приходи. И жду, что придут. Мне ничего не нужно. И обижаюсь, что ничего не дают. Я справлюсь. И где-то очень глубоко надеюсь, что кто-нибудь ответит:

Нет. Сегодня тебе не обязательно.

Это нечестно. Я знаю. Но депрессия вообще редко делает из человека удобного собеседника.

Иногда мне пишут:

— Как ты?

Я смотрю на сообщение. Можно ответить:

Плохо.

Но тогда почти наверняка последует:

А что случилось?

Вот тут начинаются сложности. Ничего. В том-то и дело. У меня не умер родственник. Меня не уволили. Я не получила страшный диагноз сегодня утром. Никто не разбил мне машину. Нет события, которое можно положить на стол и сказать: вот причина. Просто я проснулась. И мне снова пришлось быть собой. Как это объяснить? Поэтому я пишу:

Нормально.

Иногда добавляю смайлик. Чтобы человек точно понял, насколько всё нормально.У меня есть семья. Есть знакомые. Есть люди, которым я небезразлична. Я знаю это. И всё равно иногда чувствую себя совершенно одинокой. Раньше мне казалось, что одиночество — это когда рядом никого нет. Оказалось, нет. Можно иметь десятки контактов в телефоне. Можно получать сообщения. Можно разговаривать. Можно даже смеяться. И всё равно не знать, кому написать в тот момент, когда тебе нужно всего два слова: помоги мне.

Потому что следом возникает вопрос: как? И у меня нет ответа.

Иногда я представляю, что звоню Мише. Эта мысль появляется быстрее, чем я успеваю её остановить. Наверное, привычка. Когда много лет один человек был твоим «домой», мозгу требуется время, чтобы выучить новый маршрут.

Мне хочется сказать:

— Медведь, мне плохо.

Всего три слова. И чтобы дальше ничего не требовалось. Не объяснять предысторию. Не рассказывать, когда это началось. Не подбирать правильные термины. Не доказывать, что мне действительно тяжело. Просто:

— Мне плохо.

А он уже знает, что делать. Но некоторые номера остаются в телефоне дольше, чем право ими пользоваться. Поэтому я не звоню.

Я сижу в квартире. Шторы закрыты. Посудомойка не разобрана. На полу лежат вещи. Можно начать с чего-нибудь 

маленького. Поднять одну футболку. Выбросить один пакет. Помыть одну чашку. Открыть одну штору. Я знаю.

Я всё знаю.

В этом и заключается одна из самых неприятных особенностей депрессии. Мне редко не хватает информации. Мне не хватает силы превратить информацию в действие.

— Помоги мне.

Я произношу это вслух.

Просто чтобы услышать, как звучит. Комната никак не реагирует. Конечно. Я пробую ещё раз.

— Помоги мне.

Глупо. Как будто квартира сейчас встанет, откроет шторы и разберёт посудомойку. Я смеюсь. Совсем немного. Потом почему-то плачу.

Наверное, когда я говорю «помоги», я имею в виду не уборку. И не прогулку. И даже не одиночество. Я хочу попросить кого-нибудь сделать невозможное. Вернуть мне интерес. Вернуть силы. Вернуть способность смотреть на обычный день и хотеть прожить его, а не просто закончить. Вернуть женщину со старых фотографий, которая зачем-то двигала чашку по столу, пока та не вставала идеально в кадр. Вернуть дом. Вернуть ощущение, что впереди находится что-то, к чему хочется идти. Вернуть меня мне. Но так попросить нельзя. Никто не умеет этого делать. Даже Миша не умел. Просто рядом с ним мне иногда было легче делать это самой. Наверное, в этом и заключалась его помощь.

Я снова беру телефон. Открываю переписку. Пустое поле. Курсор мигает. Можно написать кому-нибудь. Не всю правду. Не историю моей жизни. Не инструкцию на двадцать страниц. Всего несколько слов.

Мне сегодня плохо. Можешь немного со мной поговорить?

Я читаю. Палец зависает над кнопкой. И в этот момент мне становится страшно. Не потому, что человек откажет. А потому, что может согласиться. Тогда придётся позволить кому-то увидеть меня такой. Не красивой. Не смешной. Не сильной. Не той Машей, которая всегда что-нибудь придумает. А вот этой. Среди закрытых штор и пакетов. Не знающей, что делать дальше.

Я долго смотрю на сообщение. Потом нажимаю «отправить». И ничего не происходит. Квартира остаётся квартирой. Депрессия остаётся депрессией. Посуда сама не раскладывается по шкафам. Я не чувствую внезапного желания выйти на улицу. Мне не становится хорошо. Но теперь где-то существует ещё один человек, который знает: мне плохо.

Может быть, помощь иногда начинается не с руки, которая вытаскивает тебя со дна. Может быть, сначала достаточно, чтобы кто-нибудь просто знал, где ты тонешь.