Завтра

Завтра мне снова на работу. Эта мысль появлялась вечером и оставалась со мной до самого сна. Не когда-нибудь. Не скоро. Не абстрактное будущее, которого можно не замечать. Завтра. Нужно будет проснуться. Встать. Одеться. Доехать до школы. Открыть дверь класса. Поздороваться.

— Good morning!

И желательно сказать это так, будто утро действительно good.

Я провела на больничном два месяца. Наверное, со стороны два месяца кажутся большим сроком. За два месяца можно отдохнуть. Съездить куда-нибудь. Прочитать несколько книг. Начать бегать по утрам и бросить через неделю. Можно соскучиться по работе. Я за два месяца училась снова быть человеком. Сначала — просто выходить из квартиры. Миша взял отпуск, чтобы быть со мной. Мы гуляли. Слово «гуляли» здесь звучит слишком красиво. Оно предполагает какую-то лёгкость: куда-нибудь идти, разговаривать, смотреть по сторонам, выбирать дорогу. У нас всё было немного иначе. Мы выходили из подъезда. Проходили немного. Я уставала. Иногда мне казалось, что мы прошли невероятно далеко, а потом я оборачивалась и видела наш дом. Двести метров.

— Я устала.

И мы искали лавочку. Миша садился рядом. Не торопил меня. Мы сидели. Потом шли дальше. Иногда «дальше» означало обратно домой. После психоза тело почему-то тоже оказалось разрушенным. Мне казалось несправедливым, что всё это произошло у меня в голове, а устали почему-то ноги. Руки. Спина. Всё тело. Будто девять дней мой мозг куда-то бежал и заставил организм бежать вместе с собой. Только я этого не заметила. Теперь приходилось расплачиваться.

Первые прогулки умещались вокруг нашего дома. Подъезд. Двор. Дорога. Лавочка. Лавочка. Дорога. Двор. Подъезд. Маленькая география выздоровления. Потом территория постепенно расширялась. Я могла пройти чуть дальше. Потом ещё. Улица переставала казаться такой подозрительной. Люди снова становились просто людьми. Машины — машинами. Дома — домами. Но сил всё равно почти не было.А ещё были таблетки. Они должны были вернуть меня обратно в реальность. Вернули. Вместе с сонливостью. Я двигалась медленнее. Думала медленнее. Иногда мне казалось, что между вопросом и ответом теперь существует дополнительная комната, через которую мысли должны пройти, прежде чем добраться до рта. И вот в таком состоянии мне нужно было вернуться в школу. Больничный закончился раньше, чем закончилась болезнь. Наверное, в этом вообще есть какая-то административная жестокость: документ однажды говорит, что ты снова можешь работать. Организм почему-то не получает копию.

Перед первым уроком я стояла перед классом. За дверью разговаривали дети. Стулья двигались по полу. Кто-то смеялся. Кто-то кого-то звал. Всё было таким знакомым, что на секунду мне показалось, будто последних месяцев вообще не существовало. Сейчас я открою дверь. Зайду. И снова стану той собой, которая когда-то умела делать это совершенно автоматически. Учительницей. Я открыла дверь.

— Good morning.

— Good morning!

Получилось. Вот так просто. Никто не умер. Никто даже не заметил, сколько сил мне понадобилось на эти два слова. Я открыла журнал. Начала урок. Объясняла. Задавала вопросы. Слушала ответы. Исправляла ошибки. Улыбалась там, где нужно было улыбнуться. Даже шутила. Тело помнило профессию лучше, чем я помнила себя. А потом звенел звонок. Я выходила из класса и иногда шла в туалет. Закрывала кабинку. Садилась. И плакала. Тихо. Не потому что случилось что-то плохое. Урок мог пройти прекрасно. Дети могли вести себя хорошо. Никто не обидел меня. Просто на протяжении сорока пяти минут я держала себя руками изнутри. А когда дверь туалета закрывалась, можно было ненадолго отпустить. Несколько минут. Потом умыться. Посмотреть в зеркало. Поправить волосы. Проверить лицо. Учительница должна вернуться. Следующий урок.

— Good morning!

— Good morning!

После работы я приходила домой совершенно разбитой. Слово «устала» для этого не подходило. Устают после тяжёлого дня. Устают после работы. Устают после долгой прогулки. Я чувствовала себя так, будто меня весь день медленно разбирали на части, а домой принесли то, что осталось. Можно было лечь. Я ложилась. Иногда мне хотелось не вставать до следующего утра. Но завтра всё равно существовало. В этом и была проблема. Завтра всегда существовало. Даже когда у меня не было сил на сегодня. Иногда происходило обратное. Тело, которое еще вчера невозможно было поднять с кровати, вдруг отказывалось сидеть спокойно. Ноги требовали движения. Я вставала. Ходила по квартире. Из комнаты на кухню. С кухни обратно. Разворот. Снова. Миша мог сидеть, а я продолжала наматывать круги. Я хотела остановиться. Ноги — нет. Это было почти издевательством. Когда мне хотелось двигаться, сил не было. Когда хотелось лежать, тело заставляло меня ходить. Комната. Коридор. Кухня. Коридор. Комната. Круг. Ещё один. Ещё. Пока усталость наконец не становилась сильнее беспокойства. Тогда я падала спать. А утром будильник возвращал меня обратно. Самым страшным оказалось не пережить психоз. Психоз хотя бы закончился. Страшнее было обнаружить, что после него жизнь не остановилась и не стала ждать, пока я окончательно приду в себя. У неё вообще не было такой функции. Нужно было покупать продукты. Отвечать людям. Принимать лекарства. Мыться. Одеваться. Работать. Говорить детям:

— Open your books.

И стоять перед доской так, будто женщина, которая несколько минут назад плакала в школьном туалете, и женщина, которая сейчас объясняет английскую грамматику, — один и тот же человек. Хотя это действительно была я. Обе.

Иногда вечером я лежала и думала только об одном. Завтра опять нужно будет встать. Завтра опять нужно будет собрать себя по кусочкам. Руки. Ноги. Лицо. Голос. Улыбку. Учительницу. Машу.  Главное — ничего не забыть. Потому что утром всё это снова нужно будет отнести на работу.

А потом наступало завтра. Будильник звонил. Я открывала глаза. Несколько секунд не понимала, какой сегодня день. А потом вспоминала. Работа. Я лежала ещё немного. И начинала собирать себя. Сначала одну ногу спустить с кровати. Потом вторую. Не всю жизнь сразу. Только ноги. Остальное — потом.