Глава 12. Истеерия

К утру двенадцатого дня

система наконец-то обрела форму.

Не потому что разобралась.

А потому что испугалась.

Сначала это называли наблюдением.

Потом регулированием.

Потом контролем.

Теперь это называлось:

угроза.

Господин Регулятор открыл совещание словами:

— Ситуация вышла за рамки.

Никто не уточнил,

какие именно рамки имелись в виду.

Потому что рамки менялись

вместе с ситуацией.

Господин Озабоченный сказал:

— Это уже не про здоровье.

— А про что? — спросил юрист.

Он не ответил.

Потому что ответ был слишком очевидным.

К девяти утра появился первый документ:

“О противодействии распространению цветовой информации.”

В нём говорилось:

“Запрещается распространение сведений о возможностях изменения цветового состояния.”

Пациент прочитал

и спросил:

— А если это правда?

Ему ответили:

— Тем более.

К десяти утра появился второй документ:

“О признании отдельных цветовых проявлений нежелательными.”

К одиннадцати — третий:

“О выявлении лиц, склонных к пропаганде цветовой изменчивости.”

Юрист спросил:

— Что считать пропагандой?

Госпожа Традиционная сказала:

— Когда говорят.

— О чём?

— О том, что можно.

Юрист записал.

Потом вычеркнул.

Потом снова записал.

К полудню начались задержания.

Сначала — тихо.

Потом — по спискам.

Потом — по подозрению.

Один человек сказал:

— Я просто объяснил.

Ему ответили:

— Этого достаточно.

Другой сказал:

— Я ничего не делал.

Ему ответили:

— Вы думали.

К часу дня в актовом зале стало пусто.

Потому что всех распределили.

Синих — отдельно.

Зелёных — под наблюдение.

Жёлтых — под контроль.

Оранжевых — на проверку.

Красных — в изоляцию.

Индиго —

не классифицированы

и потому

особо опасны.

Госпожа Наблюдающая спросила:

— Почему опасны?

Госпожа Традиционная ответила:

— Потому что не понятны.

К двум часам появилось новое слово:

экстремизм.

Его применили осторожно.

Сначала к отдельным случаям.

Потом к группам.

Потом к цветам.

“Экстремистские цветовые проявления.”

Пациент спросил:

— Это про меня?

Ему ответили:

— Пока нет.

Он спросил:

— А потом?

Ему сказали:

— Зависит от вас.

К трём часам начали появляться отчёты.

В них писали:

“Склонен к изменению.”

“Проявляет интерес.”

“Не отрицает возможность.”

“Смотрит на других.”

Господин Осторожный сказал:

— Это недостаточно.

— Для чего? — спросили.

— Для обвинения.

Госпожа Традиционная сказала:

— Тогда добавить.

К четырём часам в отчётах появилось:

“Может повлиять.”

Этого оказалось достаточно.

К пяти вечера начались разговоры.

Неофициальные.

— Нужно ужесточать.

— Уже.

— Недостаточно.

— Нужно предупреждать.

— Уже.

— Не работает.

— Тогда наказывать.

К шести вечера кто-то впервые сказал:

— А если устранить окончательно?

Никто не ответил.

Но никто и не возразил.

Господин Регулятор сказал:

— Это требует изучения.

Господин Озабоченный сказал:

— Это требует решимости.

Госпожа Традиционная сказала:

— Это требует примера.

Юрист молчал.

Потому что впервые

не было формулировки,

которая могла бы это скрыть.

К семи вечера в одном из помещений выключили свет.

Там сидели те,

кого уже определили.

Синий

зелёный

жёлтый

оранжевый

красный

индиго

Они больше не спорили.

Не обсуждали.

Не объясняли.

Они просто сидели.

И свет…

снова начал меняться.

Не по приказу.

Не по документу.

Не по страху.

А потому что

они были рядом.

И впервые

даже красный

стал мягче.

Даже жёлтый

перестал резать.

Даже зелёный

стал глубже.

А индиго

остался тем же.

И в этом общем,

тихом,

неразрешённом свете

стало ясно:

можно запретить слова.

можно запретить объяснения.

можно запретить встречи.

можно назвать.

можно учесть.

можно наказать.

но нельзя запретить

то,

что уже

происходит

между людьми.

К восьми вечера в другом помещении

обсуждали меры.

— Нужно окончательно

— Нужно жёстко.

— Нужно показательно.

И в этих словах

не было цвета.

Только страх.

И этот страх

был единственным,

что

по-настоящему

распространялось.