Глава V. То, что не отпускает

Его звали Степан.

Он был тенью в ту ночь — и остался ею после.

Ни слова лишнего, ни случайного взгляда, ни тени намека.

Но на рассвете, когда Ярослав вышел из светлицы — осунувшийся, с глазами, в которых выгорел весь огонь, — Степан был первым, кто преградил ему путь.

— Жив? — коротко бросил он, не опуская головы.

Ярослав кивнул, чувствуя, как немеет шея.

— Пока да. Смерть отступила.

Степан задержал на нем взгляд. В этом взоре не было холопьего любопытства, только тяжелое, мужское понимание. Словно он видел Ярослава насквозь — со всей его болью и запретной нежностью, оставшейся за дверью.

— Хорошо, — выдохнул Степан. — Значит, и ты еще держишься, княже.

Ярослав нахмурился, вскидывая подбородок.

— Что ты хочешь этим сказать?

Но Степан уже отступил, растворяясь в полумраке коридора.

— Князь Владимир ждет тебя. Иди. Завтрак давно подан.

Двор встретил Ярослава холодом.

Не тем, что бодрит по утрам, а тем, что исходит от людей.

Бояре шептались, прикрывая рты ладонями.

Слуги испуганно вжимались в стены.

Казалось, сами камни терема впитали в себя тайну прошедшей ночи и теперь судили его.

Князь-отец не стал тратить время на расспросы о битве.

— Через три дня ты едешь в Чернигов, — голос Владимира был ровным, как удар топора.

Ярослав замер. Мир вокруг качнулся. — Зачем, отец? Граница неспокойна, я нужен дружине.

— Свататься, — отрезал князь. Слово ударило в грудь сильнее вражеской стрелы.

— Я не давал согласия. И невесту в глаза не видел.

— Ты не даешь согласие, — Владимир медленно поднялся с кресла, становясь огромным и грозным.

— Ты исполняешь долг. Это укрепит союз. И, что важнее, заткнет рты тем, кто уже начал шептаться на углах.

Ярослав вскинул голову.

Сердце пропустило удар.

— О чем шептаться?

Князь не ответил.

Но его молчание было красноречивее любого крика.

— У тебя слишком много воли, сын мой. И слишком мало осторожности. Поездка в Чернигов вернет всё на свои места. Ступай. Собирай вещи.

Дни потянулись, как густая смола.

Слишком медленно.

Слишком мучительно.

Ярослав не заходил к Мирославу.

Сначала — потому что знахарка запрещала тревожить раненого.

Потом — потому что сам боялся.

Боялся, что, войдя в ту комнату, он окончательно потеряет власть над собой.

Он стоял у двери.

Не раз.

Поднимал руку, чтобы коснуться дверного кольца, и замирал.

Словно за этими дубовыми досками был обрыв, за которым — только пустота и гибель.

Ночи стали его личным адом.

Сон не шел.

Ярослав лежал в темноте, глядя в потолок, и снова возвращался в ту ночь.

К жару чужого запястья под пальцами.

К тому, как не хотелось отнимать руку.

Тело помнило всё: как тянуло ближе, как разум кричал «нельзя», а сердце захлебывалось в собственном ритме.

— Проклятье… — выдохнул он в пустоту, сжимая кулаки. Но в этом слове не было силы. Одно бессилие.

На третий вечер, когда терем затих и только факелы в коридорах изредка пощелкивали, он не выдержал.

Он пришел.

Без стражи.

Без шума.

Как вор в собственный дом.

Дверь скрипнула едва слышно.

В светлице пахло ладаном и горькими травами.

Лучина почти догорела, бросая длинные, дрожащие тени на стены.

Мирослав лежал на боку, неподвижный, спиной к входу. Живой. Дышит.

Ярослав замер у порога.

Он просто смотрел, не в силах пошевелиться.

Словно если он сделает шаг — всё станет безвозвратным.

Но ноги сами вели его вперед.

Он сел на край ложа.

Тихо.

Почти невесомо.

— Ты избегаешь меня, Ярослав, — голос Мирослава прозвучал неожиданно четко.

Ярослав вздрогнул.

— Ты не спал?

— Спал, — Мирослав медленно, превозмогая боль, повернулся на спину. — Но ты ходишь слишком тяжело для того, кто хочет остаться незамеченным.

Тишина повисла между ними, тяжелая, как предгрозовое небо.

— Как рана? — выдавил из себя Ярослав.

— Живу. Знахарка говорит — заговорённый.

— Я… — Ярослав запнулся. Все его слова, все заготовленные речи рассыпались в прах.

— Ярослав.

Княжич поднял глаза. Мирослав смотрел на него — прямо, без страха, без той привычной дистанции, что положена дружиннику.

— Ты не приходил три дня. Почему?

— Я не мог.

— Почему? — Мирослав не отступал. Его взгляд требовал правды, той самой, от которой Ярослав бежал.

И в этот момент стало невозможно дышать.

Ответ был один.

И оба они его знали.

Ярослав медленно протянул руку.

Пальцы замерли в дюйме от лица Мирослава, а потом — медленно, признавая свое поражение — легли на запястье.

То самое.

Где пульс бился ровно, но часто.

Он сжал его.

Крепко.

До белизны в костяшках.

— Потому что если бы я пришел раньше… — голос Ярослава упал до шепота, — я бы уже не смог уйти. Никогда.

Мирослав не отпрянул.

Он только вдохнул глубже, глядя Ярославу в самую душу.

— А сейчас? Ты уедешь в Чернигов? К невесте?

Ярослав посмотрел на него —с болью но честно.

Расстояние между ними исчезло.

Ярослав наклонился, почти касаясь лбом его лба.

— Сейчас я всё равно не уйду, — прошептал он в самые его губы.

— Пусть горит этот Чернигов. Пусть рушится мир.

И в этой тишине, нарушаемой лишь треском лучины, Ярослав сделал последний шаг.

Тот самый, за которым уже не было ни долга, ни княжеского кафтана.

Только двое.

Только правда, за которую придется платить кровью.