Глава VI. То, что нельзя удержать

Расстояние между ними исчезло не сразу.

Оно истаивало медленно, как предрассветный туман над Днепром, уступая место чему-то древнему, могучему и беспощадному.

Чему-то, что было старше их страха и сильнее их долга.

Ярослав смотрел на него открыто, без брони.

А Мирослав…

он не отвел взгляда.

Он ждал этого мгновения годами.

Знал его вкус еще тогда, когда они мальчишками наперегонки бросались в ледяную воду, когда падали в высокую траву, ловя ртом воздух, когда Ярослав засыпал у костра, доверчиво привалившись к его плечу.

Уже тогда Мирослав чувствовал: этот голос звучит для него глубже всех остальных.

Эти случайные касания обжигают дольше, чем положено другу.

Он честно пытался вытравить это из себя.

Смеялся громче всех на пирах, заглядывался на краснощеких девиц, но внутри…

внутри была мертвая тишина.

Там жил только один человек.

Всегда — только Ярослав.

С годами рана не затянулась, она стала частью его существа.

Мирослав научился быть тенью, щитом, соратником.

Тем, кто всегда на полшага позади, кто никогда не попросит большего.

Потому что «больше» означало крах.

Для Киева.

Для князя.

Для самого Ярослава.

Но сейчас, в душном полумраке светлицы, Ярослав был слишком близко.

Слишком беззащитно-настоящий.

Их дыхание смешалось.

Мирослав впервые за всю жизнь перестал бороться.

Всего на миг он позволил себе просто быть.

Губы коснулись губ.

Неумело, робко, но с такой сокрушительной силой, что мир под ногами качнулся.

Это было похоже на безумный бег на лошадях вниз по склону, когда ветер вырывает сердце из груди.

Только теперь ветра не было.

Были только они двое и правда, которую больше нельзя было отрицать.

Мирослав закрыл глаза, впитывая этот миг.

Но именно эта острота чувств заставила его очнуться.

Он отстранился.

Резко, будто коснулся раскаленного железа.

— Мир… — голос Ярослава дрожал от невысказанного.

— Нет, — хрипло выдохнул Мирослав, отворачиваясь к стене. — Нет, Ярослав… Не смей. Нельзя.

Голос предал его — он звучал надтреснуто, обнажая всю накопленную годами муку.

— Почему? — шепот Ярослава ударил в спину.

Мирослав сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Потому что я знаю, чем платят за такие ошибки. Ты — наследник. Ты — будущее этой земли. У тебя в руках судьбы тысяч людей, союзы, власть… — он обернулся, и в его глазах Ярослав увидел бездонную горечь. — А я… я всего лишь тот, кто обязан стоять рядом. И умереть за тебя, если прикажут. Но не губить тебя.

— Ты для меня не просто дружинник, ты жизнь моя! — Ярослав рванулся к нему.

— Не говори! — Мирослав выставил руку, преграждая путь. — Если ты скажешь это вслух… я уже не смогу притвориться, что не слышал. А нам придется притворяться. Ради тебя самого.

Он отступил еще на шаг.

Это расстояние ощущалось как пропасть.

— Забудь. Это был бред… горячка. Ошибка.

Но глаза Мирослава кричали о том, что эта «ошибка» — единственное живое, что у него осталось.

На следующий день терем преобразился.

Он был полон шума, блеска дорогой парчи и фальшивого веселья.

Словно весь Киев сговорился не замечать, как под фундаментом дворца разверзлась бездна.

Ярослав стоял по правую руку от отца.

Его лицо было неподвижным, словно высеченным из серого камня.

Только Степан, застывший в тени колонн, видел, как судорожно сжаты пальцы князя на рукояти меча.

Как напряжена каждая жила на его шее.

— Сегодня, — голос князя Владимира гремел под сводами, — мы скрепляем союз, который сделает Русь непобедимой!

Зал отозвался восторженным гулом.

— Мой сын, Ярослав, обручается с дочерью черниговского князя. Мир и сила нашему роду!

Грянули кубки.

Посыпались поздравления.

Чужая радость заполнила пространство, удушая, лишая воздуха.

Ярослав не слышал ни слова.

Его взгляд метался по толпе, пока не наткнулся на него.

Мирослав стоял в строю дружины.

Прямой, собранный, безупречный.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

В его взгляде не было ни боли, ни упрека — только ледяное, мертвое принятие.

Словно он уже давно похоронил себя и теперь просто наблюдал за собственными поминками.

Ярослав сделал непроизвольный шаг вперед, к нему.

Но Степан мгновенно оказался рядом — бесшумно, как призрак.

— Сейчас — нельзя, княже, — выдохнул он в самое ухо Ярослава.

— На тебя смотрят все. Не погуби его.

Ярослав замер.

Мирослав едва заметно склонил голову.

По-уставному.

Как подчиненный — господину.

Как воин — будущему правителю.

И это было невыносимее любого удара в спину.

Потому что еще несколько часов назад, в тишине светлицы, они были равны перед богом и своей любовью.

А теперь между ними стоял весь мир, Киев и закон, который не знает пощады.