Глава XIV. Та, что хранит

«Весна приносит жизнь и свет,

Но в небе — ворона полет.

На все вопросы есть ответ,

И сталь уже расплаты ждет.

Княжна хранит, дитя растет,

А в поле — ковыли шумят.

И тот, кто любит — тот спасет,

Когда мечи в ночи зазвенят».

Всеслава не задавала вопросов.

Ни после той исповедальной ночи в саду, ни после взглядов, которые Ярослав бросал на неё — полных благодарности, но лишенных той искры, что предназначалась другому.

Она просто стала тише.

Словно её присутствие в тереме превратилось в прозрачный, но непробиваемый щит.

Она наблюдала.

Видела, как Ярослав уходит в предутренний туман, когда город еще спит тяжелым сном.

Видела, как он возвращается — запыленный, с лихорадочным блеском в глазах.

И видела Мирослава.

Его намеренное одиночество, его опущенные плечи, его верность, которая граничила с самоотречением.

Сначала трещина внутри её сердца ныла тупой болью.

Она могла бы разрушить этот хрупкий мир одним словом, брошенным старому князю.

Но Всеслава выбрала любовь.

Не ту, о которой поют гусляры, а ту, что умеет прощать и укрывать.

Она полюбила в Ярославе человека — измотанного долгом, запертого в золотую клетку своего рождения.

— Ты не обязан оправдываться предо мной, — тихо сказала она ему однажды, когда он пытался найти слова, вернувшись из очередной «поездки к дозорам».

— Я всё равно буду рядом. Пока ты во мне нуждаешься.

Ярослав посмотрел на неё с такой невыносимой мукой и признательностью, что Всеславе на миг стало трудно дышать.

Она начала защищать их.

Гасила слухи среди боярынь, оправдывала отлучки мужа перед отцом, железным взглядом пресекала шепотки слуг.

Она платила за их тайну своей гордостью, шаг за шагом уходя в тень ради его спокойствия.

А весной пришла иная весть.

Знахарка, пахнущая сушеной полынью, лишь коснулась запястья княгини и светло улыбнулась: — Живое тепло в тебе, княгиня. Быть наследнику.

Киев взорвался ликованием.

Звон колоколов плыл над Днепром, во дворе вновь закипели пиры.

— Сын! Наследник! Слава роду! — кричали дружинники, вскидывая кубки.

Ярослав стоял в центре этого вихря, и впервые за долгое время его улыбка не была маской.

Гордость — первобытная, мужская — затопила его.

Он подошел к Всеславе, бережно взял её за руки, словно она была из хрупкого стекла.

— Спасибо, — выдохнул он.

— Это наш ребенок, Ярослав, — ответила она, и в этих словах была и правда их союза, и горькое прощение всего, что было вне его.

Но даже эта весть не смогла оборвать нить, тянувшую его в лес.

В тот же вечер, когда праздник начал стихать,

Ярослав ушёл.

Он нашел его у самой кромки чащи, где закатное солнце окрашивало сосны в медно-красный.

Мирослав стоял, прислонившись к верному коню, и ветер перебирал его светлые волосы, превращая их в ореол расплавленного золота.

Ярослав замер.

Сердце зашлось в знакомом, мучительном ритме.

— Ты уже знаешь… — произнес он, подходя ближе.

Мирослав кивнул.

В его глазах не было обиды — только бесконечная, прозрачная печаль.

— Весь Киев поет об этом.

Они стояли так близко, что чувствовали жар друг друга.

Ярослав поднял руку и почти невесомо коснулся золотистых прядей у виска Мирослава.

— Ты…  здесь, — прошептал он, не веря своему счастью.

— А куда я денусь ? — Мирослав поймал его взгляд. — Ты стал другим, Ярослав. Сильнее. Взрослее.

Ярослав улыбнулся.

Слабо.

— Это плохо?

— Это опасно.

Мир вокруг них перестал существовать.

Остался только шум ветра в верхушках деревьев и тишина, полная невысказанных клятв.

— У меня будет сын, — сказал Ярослав, глядя прямо в глаза Мирославу. — Но это ничего не меняет. Слышишь? Ничего.

Мирослав выдохнул, и это был звук рухнувшей скалы.

Облегчение затопило его лицо.

— Я уже это понял, — тихо сказал он.

Они не отстранились.

Не отвернулись.

Потому что теперь знали:

это не исчезнет.

Ни с временем.

Ни с долгом.

Ни с жизнью.

Их силуэты слились.

Чуть поодаль стоял Степан.

Как всегда.

Как тень.

Как оберег.

Он не вмешивался.

Но был рядом.

Потому что знал:

скоро этого будет недостаточно.

И он оказался прав.

Сумерки окутали опушку, скрывая две фигуры, что опустились в высокую, густую траву.

Зелень сомкнулась над ними, пряча от мира, от законов, от богов.

В этом сокровенном уголке время остановилось.

Объятия были полны такой отчаянной тоски и нежности, словно они прощались перед вечной разлукой.

Тела переплелись, дыхание слилось в единый хриплый ритм.

Здесь, в объятиях друг друга, они были просто людьми — без титулов и долга.

 Степан, бдительно следил за окружающей обстановкой.

Тяжело выдохнув он отвернулся и  смотрел на дорогу, на затихающий город.

Он был единственным свидетелем их краткого счастья, их оберегом, который знал: за этот миг покоя скоро придется платить кровью.

Тишина была разорвана ночью.

В княжеский терем, сбивая дыхание, ввалился гонец.

Кожа его была серой от пыли и пота, глаза горели лихорадочным блеском.

— Степняки, княже! — выдохнул он, падая на колено перед Владимиром.

— Идут небывалой силой. Но не это страшно… Среди них наши. Предатели, что знают каждую тайную тропу к Киеву.

Князь Владимир помрачнел, сжимая кулаки.

— Кто ведет их?

— Не знаем, княже. Но они идут не грабить. Они идут брать город.

Ярослав, стоявший в тени за спиной отца, почувствовал, как холодная сталь предчувствия коснулась сердца.

Он обернулся к окну.

Там, в темноте двора, он уже видел Степана, который седлал коней.

Мирное время закончилось.

Теперь речь шла не только о любви — речь шла о выживании всего, что им было дорого.

И в этой грядущей битве Ярослав знал: Мирослав будет по левое плечо от него.

До последнего вздоха.