Пятьдесят семь часов

День зарплаты я любила почти так же сильно, как Новый год. Разница заключалась в том, что на Новый год мне обычно дарили подарки, а в день зарплаты я получала деньги, которые уже успела мысленно потратить. И, если быть совершенно откровенной, иногда не только мысленно.

Я вообще считала себя человеком достаточно ответственным в финансовых вопросах. У меня имелся банковский счёт, я умела пользоваться калькулятором и прекрасно понимала, что нельзя тратить больше, чем зарабатываешь. Теоретически.

На практике между мной и финансовой дисциплиной существовали некоторые разногласия.

Например, я могла совершенно спокойно пройти мимо дорогой сумочки, не испытывая ни малейшего желания её купить. Но стоило мне увидеть профессиональный набор художественных карандашей или краску для волос красивого изумрудного оттенка, как внутри немедленно просыпался человек, убежденный, что живём мы один раз. Особенно опасными были магазины художественных принадлежностей. Там продавалось буквально всё, что было необходимо для моего выживания. Бумага. Кисточки. Акварель. Маркеры. Блокноты. Еще блокноты. Блокноты с более красивыми обложками. Я искренне не понимала, почему банк не выделяет отдельную категорию обязательных расходов под названием «Поддержание творческой личности в работоспособном состоянии».

Впрочем, в тот день я собиралась вести себя разумно. Получить зарплату. Оплатить необходимые счета. Купить продукты. А потом, если останется достаточно денег, позволить себе какую-нибудь маленькую радость.

Маленькую. Совершенно крошечную. Например, маникюр. Или краску. Или…

Телефон завибрировал.

Я открыла банковское приложение. Посмотрела на сумму. Моргнула. Посмотрела ещё раз.

— Интересно, — произнесла я вслух.

Это было очень осторожное «интересно».

Таким голосом люди обычно говорят, когда обнаруживают, что кто-то съел оставленный в холодильнике торт.

Я обновила приложение. Сумма не изменилась. Закрыла его. Открыла снова. Деньги по-прежнему находились на счёте в том же количестве. Надо признать, банковская система Эстонии отличалась завидной последовательностью.

— А где остальные?

Телефон промолчал. Я положила его на стол и задумалась. Возможно, я неправильно помнила количество смен. Возможно, ошиблась в подсчетах. Возможно, какие-то часы должны были прийти отдельным платежом. А возможно, Вселенная решила проверить, насколько далеко распространяется мой жизненный оптимизм.

Я никогда не была особенно хороша в бухгалтерии.

В школе я любила литературу, иностранные языки, историю, искусство — всё, где можно было рассуждать, спорить, фантазировать и иногда красиво страдать.

Цифры вызывали у меня значительно меньше энтузиазма.Не то чтобы я их боялась. Просто наши отношения не сложились. Я могла написать двадцать страниц художественного текста за один вечер, но необходимость посчитать, сколько мне заплатят за семь с половиной рабочих часов, иногда заставляла меня задуматься о смысле существования. Однако в тот день ситуация требовала решительных мер.

Я достала календарь. Обычный календарь в телефоне, куда записывала свои рабочие смены. В последнее время я начала отмечать их довольно подробно: день, время начала, время окончания. Не потому, что подозревала кого-нибудь в нечестности. Просто мне нравилось знать, когда я работаю. И ещё потому, что мой график иногда напоминал расписание железнодорожной станции, составленное человеком с весьма нестабильным представлением о времени.

Одна смена начиналась в шесть утра. Другая — в девять. Третья могла продолжаться почти весь день. Иногда я занималась уборкой. Иногда мыла посуду. Иногда одно плавно перетекало в другое, и к вечеру мне начинало казаться, что я являюсь универсальным бытовым прибором с функциями влажной уборки и ополаскивания.

Я открыла первый день месяца. Потом второй. Третий. Четвертый. Начала складывать часы. Через несколько минут у меня возникло неприятное подозрение. Я пересчитала. Потом ещё раз. Затем открыла калькулятор. Потому что, когда речь идёт о собственных деньгах, доверять исключительно устному счёту — это слишком смелое проявление оптимизма. Результат оказался прежним. Часов было больше, чем указано в расчете. Причём существенно. Я откинулась на спинку стула.

— Так.

Это «так» прозвучало уже значительно менее миролюбиво.

Я снова посмотрела на цифры. Пятьдесят семь часов. Именно столько мне посчитали. Пятьдесят семь. Красивое число. Простое. Делится только на три и девятнадцать. Совершенно ничего против него не имею. Кроме одного обстоятельства. Я работала больше. Самым подозрительным в этой истории были две смены на посуде. По одиннадцать часов каждая. Двадцать два часа. Я прекрасно их помнила.

Вообще одиннадцатичасовую смену довольно трудно забыть.

Это не тот случай, когда проснулся утром, выпил кофе, немного поработал и не заметил, как наступил вечер.

Нет.

Одиннадцатичасовая смена — это полноценное путешествие.

Сначала ты бодр и полон надежд. Потом начинаешь испытывать лёгкое недовольство человечеством. К середине дня задаешься вопросом, почему люди не могут есть прямо из кастрюль. Ближе к вечеру начинаешь понимать отшельников. А к концу смены смотришь на очередную грязную тарелку так, словно она лично оскорбила твою мать. И после всего этого кто-то предлагает тебе поверить, что двадцать два часа могли просто не попасть в расчёт.

Нет уж. Я была готова простить многое. Невымытую чашку. Пригоревший противень. Даже человека, который складывает вилки в контейнер с ложками. Но исчезновение двадцати двух рабочих часов выходило за пределы моего великодушия.

Я открыла заметки и написала:

Две смены по одиннадцать часов. Итого: двадцать два.

Посмотрела на запись. И почувствовала, как во мне медленно просыпается следователь. Не просто следователь. Старший следователь по особо важным делам о незаконном исчезновении рабочего времени. Майор Гончарова. Отдел финансовых преступлений против творческой интеллигенции. 

У нашего рабочего графика имелась одна интересная особенность.

Точнее, две. Потому что графиков было два. Один висел в подсобке и относился к уборке. Другой находился возле посудомоечной зоны и относился, соответственно, к посуде. На первый взгляд всё было вполне логично. Уборка отдельно. Посуда отдельно. Проблема заключалась в том, что я работала и там, и там. Таких универсальных сотрудников было немного.

И теперь я начала подозревать, что моя универсальность оказалась слишком сложной задачей для системы учёта рабочего времени.

Возможно, начальница просто посмотрела на один график. Посчитала часы. И забыла про второй.

Я представила, как мои двадцать два часа одиноко висят на стене возле посудомойки. Никем не замеченные. Никому не нужные. Маленькие сироты трудового законодательства. Мне даже стало их жалко.

— Ничего, ребята, — пробормотала я. — Мама вас найдёт.

И продолжила расследование. 

Я не считала свою начальницу чудовищем. Это важно уточнить. Вообще мне кажется, что люди слишком охотно превращают окружающих в злодеев, стоит тем совершить что-нибудь неприятное. Иногда человек действительно поступает плохо. А иногда просто ошибается. Иногда забывает. Иногда у него слишком много дел. Иногда он смотрит не в тот график.

Я прекрасно понимала, что руководить коллективом — занятие не самое простое.

Сама много лет работала в школе и прекрасно знала, каково это — одновременно помнить о расписании, документах, чужих просьбах и двадцати семи людях, каждый из которых уверен, что его проблема самая срочная. Но существовала одна существенная разница между сочувствием к чужой занятости и добровольным отказом от собственной зарплаты.

Первое я практиковала охотно. Второе в мои планы не входило. Тем более что шесть евро в час — сумма, при которой каждый час приобретает почти философское значение. За шесть евро можно купить продукты на ужин. За двенадцать — что-нибудь приятное. За двадцать четыре — уже вполне ощутимую часть еженедельных расходов. А двадцать два часа по шесть евро… Я открыла калькулятор. Сто тридцать два евро. Я посмотрела на результат. Сто. Тридцать. Два. Евро.

Это была уже не абстрактная бухгалтерская ошибка. Это были мои деньги. Мои одиннадцатичасовые смены. Мои уставшие ноги. Мои руки в горячей воде. Мои утра, когда хотелось остаться в постели. И я совершенно не собиралась делать вид, что ничего не произошло.

Оставалось написать начальнице.

На эстонском.

Вот здесь судьба решила добавить происходящему немного национального колорита.

Я жила в Эстонии, говорила на нескольких языках и в целом считала себя человеком, способным выразить собственную мысль достаточно ясно.

Однако существовали ситуации, когда хотелось воспользоваться исключительно великим и могучим русским языком.

Особенно если речь шла о деньгах.

Русский язык вообще обладает невероятной выразительностью.

На нём можно описать весенний рассвет. Признаться в любви. Написать роман. А можно всего тремя словами сообщить человеку, что ты думаешь о его бухгалтерских способностях. К сожалению, деловая переписка требовала некоторой сдержанности.

Поэтому я решила написать вежливо.

Очень вежливо.

Настолько вежливо, насколько вообще возможно при наличии ста тридцати двух евро, которые, вероятно, забыли посчитать.

Я начала составлять сообщение.Добрый день, Ангелика!

Хорошее начало. Доброжелательное. Никаких признаков надвигающейся бури.

В этом месяце мне пришла очень маленькая зарплата…

Я остановилась. Слишком эмоционально? Нет. Вполне объективно. Зарплата действительно была маленькой. Особенно если сравнивать её с количеством часов, которые я провела на работе.

Я продолжила.

Вы посчитали два дня, когда я работала по одиннадцать часов на посуде? Там уже получается двадцать два часа.

Прекрасно. Конкретно. Без обвинений.

И в целом я посчитала, у меня получилось больше часов, чем пятьдесят семь.

Я перечитала сообщение. Оно выглядело прилично. Никаких восклицательных знаков. Никаких угроз.

Никакого упоминания о том, что я уже мысленно организовала комиссию по расследованию исчезновения рабочих часов. Просто факты. Но мне этого показалось недостаточно. Потому что одно дело — написать, что ты посчитала часы. И совсем другое — показать доказательства.

Я сделала скриншот календаря. Проверила даты. Ещё раз посмотрела на расчёты. И прикрепила изображение к сообщению. В этот момент я почувствовала себя удивительно серьёзной женщиной. Взрослой. Ответственной. Практически бухгалтером. Может быть, даже финансовым директором небольшой компании.

Правда, финансовый директор вряд ли сидел бы дома с зелёными волосами и размышлял, хватит ли денег на осветлитель.

Но не будем придираться к деталям.

Я нажала «Отправить».

Сообщение улетело. Я посмотрела на экран. И торжественно произнесла:

— Бомба сброшена.

Самое смешное, что после отправки сообщения мне стало легче. Не потому, что деньги уже вернулись. Они не вернулись. Не потому, что начальница немедленно ответила. Она ещё ничего не ответила. Просто я сделала то, что должна была. Проверила. Посчитала. Спросила. И вдруг поняла, что раньше, возможно, поступила бы иначе.

Не обязательно промолчала бы. Но долго сомневалась. Переживала. Думала, не покажусь ли неудобной. Не решат ли, что я слишком требовательная. Не испорчу ли отношения.

С возрастом я постепенно начала понимать одну неприятную вещь: стремление быть хорошей для всех иногда обходится очень дорого. Причём в буквальном смысле. Сто тридцать два евро, например.

Я не хотела быть скандальной сотрудницей. Не хотела ссориться. Не хотела никого обвинять без доказательств.

Но и превращаться в человека, который улыбается, пока его рабочее время исчезает в бухгалтерской чёрной дыре, мне тоже не хотелось.

Можно быть доброй. Можно быть весёлой. Можно относиться к людям с пониманием. И одновременно уметь сказать: Простите, но здесь ошибка. Давайте разберёмся. Почему-то в тридцать два года это казалось мне одним из важнейших навыков взрослой жизни. Наряду с умением платить счета и не покупать очередной блокнот. Со вторым у меня пока были проблемы.

Я поставила телефон экраном вниз. Потом перевернула обратно.  Проверила сообщения. Ничего. Положила снова. Через минуту опять взяла.

Интересно, почему ожидание ответа на неприятное сообщение так напоминает ожидание ответа от мужчины, который тебе нравится?

В обоих случаях ты прекрасно понимаешь, что человек может быть занят. В обоих случаях обещаешь себе не проверять телефон каждые две минуты. И в обоих случаях через сорок секунд уже смотришь, не появилось ли заветное уведомление. Разница заключалась в том, что от мужчины я когда-то ждала любви. А от начальницы — сто тридцать два евро.

И, если подумать, второй вариант выглядел значительно надёжнее. Я рассмеялась. Потом решила приготовить кофе. Кофе вообще был моим универсальным способом взаимодействия с действительностью. Если происходило что-нибудь хорошее — я пила кофе. Если плохое — тоже. Если ничего не происходило — это тем более был повод. 

Я поставила чашку на стол, открыла ноутбук и посмотрела на рабочий стол. Там находились папки с рукописями, иллюстрациями, фотографиями и файлами, названия которых уже давно перестали что-либо мне объяснять.

Роман финал.

Роман финал 2.

Роман финал точно.

Роман финал исправленный.

Роман финал ПОСЛЕДНИЙ.

Я задумалась. Интересно, существует ли в природе писатель, который действительно называет окончательную версию файла «окончательная» и больше никогда её не меняет?

Если существует, я бы хотела с ним познакомиться. Возможно, он мог бы научить меня самодисциплине. А я его — выбирать красивые оттенки зелёного.

На экране лежала рукопись моего романа. Я открыла её. Несколько секунд смотрела на текст. И вдруг поймала себя на странной мысли. За работу мне платили шесть евро в час. За писательство пока не платили ничего. Если оценивать мою жизнь исключительно с финансовой точки зрения, получалось, что грязная посуда представляла значительно большую экономическую ценность, чем всё, что я когда-либо написала.

Это было немного обидно. Но только немного. Потому что я прекрасно понимала: стоимость вещи и ее ценность — далеко не всегда одно и то же. Школьный рисунок ребенка может не стоить ни цента. Но его мать хранит его двадцать лет. Старое письмо может не иметь никакой материальной ценности. Но человек перечитывает его после расставания, потому что в нем осталось что-то важное.

А роман…

Роман может годами лежать в компьютере. Его могут прочитать пять человек. Десять. Сто. И однажды кто-нибудь совершенно незнакомый откроет его в трудный вечер и обнаружит там слова, которые ему были нужны.

Конечно, мне хотелось, чтобы за мои книги платили. Очень хотелось. Я не собиралась изображать из себя возвышенную творческую личность, которой чужды земные заботы. Земные заботы прекрасно знали мой адрес. Особенно арендодатель. Но я верила, что однажды смогу соединить две вещи, которые пока существовали отдельно. То, что я люблю. И то, на что я живу. Я не знала, как именно это произойдет. Через издательство? Через продажу собственных книг? Через иллюстрации? Через какой-нибудь проект, который я ещё даже не придумала? Вариантов было множество. И мне нравилось, что будущее пока не определилось.

В конце концов, если бы мне в двадцать лет рассказали, какой окажется моя жизнь в тридцать два, я бы наверняка решила, что рассказчик слишком увлекается драматическими сюжетными поворотами.

А теперь вот сама писала романы.Возможно, это был своеобразный способ отомстить судьбе. Она подкидывала мне неожиданные обстоятельства. Я превращала их в литературу. Неплохая сделка.

Телефон снова завибрировал. Я схватила его. Не начальница. Рекламное уведомление. Какой-то магазин предлагал скидку. Я посмотрела на экран с неодобрением.

— Сейчас не время, дорогие мои.

Хотя скидка была хорошая.

Я закрыла уведомление прежде, чем успела рассмотреть подробности. Это можно было считать маленькой победой над собой. Потом открыла календарь и еще раз посмотрела на рабочие смены. Два графика. Двадцать два часа на посуде. Пятьдесят семь часов в расчёте. Всё сходилось. Точнее, как раз не сходилось. Но теперь я хотя бы знала почему. И мне вдруг стало немного смешно от того, насколько серьёзно я подошла к этому делу.

Я, человек, который мог забыть, зачем пришёл на кухню, внезапно помнила все рабочие смены с точностью до часа.

Я, человек, способный полчаса выбирать между двумя почти одинаковыми оттенками зеленой краски, за десять минут разобралась в финансовом несоответствии.

Оказывается, при достаточной мотивации во мне просыпались удивительные способности. Надо будет как-нибудь попробовать применить их к домашнему бюджету. Хотя нет. Не будем торопить события.

Вечером я вышла прогуляться. Мне хотелось немного проветрить голову. Осень в Тарту была красивой. Не той открыточной красотой, где непременно должны быть старинные замки, идеально жёлтые деревья и влюбленные пары под одним зонтом. Обычной. Мокрый асфальт. Холодный воздух. Листья, прилипшие к ботинкам. Окна квартир, в которых зажигался свет. Люди с пакетами из магазина. Автобус, остановившийся у светофора.

Я любила этот город. Он не обещал мне ничего особенного. Не говорил, что здесь я обязательно стану счастливой. Не обещал денег, славы или великой любви. Он просто существовал. И позволял мне существовать рядом. Иногда этого было достаточно.

Я шла по тротуару, засунув руки в карманы, и думала о том, как странно устроена человеческая жизнь. Ещё несколько лет назад я представляла своё будущее совершенно иначе. Думала, что буду преподавать. Возможно, продолжу работать в университете. Буду писать научные статьи. Может быть, защищу диссертацию. У меня имелся вполне приличный набор профессиональных планов. Ни один из них не включал промышленную посудомоечную машину. И всё же я не чувствовала, что моя жизнь закончилась.

Скорее наоборот.

Иногда мне казалось, что она только начинает приобретать какой-то собственный, совершенно непредсказуемый характер. Возможно, я ошибалась. Возможно, впереди меня ждали новые разочарования. Но я не хотела заранее проживать несчастья, которые еще даже не произошли. У меня и без того хватало дел.

Например, нужно было решить, какую книгу писать следующей. И получить свою зарплату. Желательно в полном объёме.

Когда я вернулась домой, ответа всё ещё не было.Я сняла куртку, поставила чайник и решила, что на сегодня с меня достаточно финансовых расследований. В конце концов, начальница ответит, когда сможет. Возможно, выяснится, что она действительно забыла про второй график. Возможно, произошла другая ошибка. Возможно, придётся объяснять еще раз. Но теперь это была не только моя проблема. Я сообщила о несоответствии. Предоставила записи. Остальное можно было обсудить позже.

Я открыла ноутбук. Посмотрела на пустой документ. И вдруг написала:

«День зарплаты я любила почти так же сильно, как Новый год».

Остановилась. Прочитала. Улыбнулась. Потом добавила ещё одно предложение.

И ещё.

Через полчаса я уже писала историю о женщине, которая пыталась найти свое место в жизни и однажды обнаружила, что двадцать два часа её рабочего времени бесследно исчезли.

Женщина получалась довольно забавной. Немного язвительной. Слишком эмоциональной. Не особенно практичной. Но при этом удивительно живучей. Она любила красивые вещи, мечтала о литературной славе, периодически ругалась на кухонную утварь и никак не могла научиться экономить на художественных материалах. В общем, приятная особа. Я бы с такой подружилась.

Перед сном я снова посмотрела на телефон. Новых сообщений не было. Я пожала плечами. Завтра будет новый день. Возможно, завтра мне ответят. Возможно, придётся ещё раз всё объяснить. Возможно, деньги перечислят позже.

А возможно, история окажется настолько нелепой, что я получу материал еще на одну главу. В этом отношении писательство обладало удивительным преимуществом. Даже неприятности иногда приносили пользу.

Я выключила свет. Устроилась поудобнее под одеялом. И подумала, что сегодня, несмотря на всё, был вполне хороший день.

Я разобралась в своих часах. Отстояла право задать неудобный вопрос.

Не купила ничего ненужного. Ну, почти. И написала несколько страниц.

Не так уж плохо для женщины, чья официальная стоимость составляла шесть евро в час.

Хотя, конечно, с этой формулировкой я была категорически не согласна. Шесть евро стоил час моей работы. А вот сколько стоила я сама — вопрос совершенно другой. И, к счастью, ответ на него не находился ни в одном рабочем графике.

Я улыбнулась в темноте. В конце концов, у меня были большие планы. А большие планы, как известно, плохо помещаются в маленькую зарплату. Придётся что-нибудь с этим делать.

Но сначала — выспаться. Потому что даже будущим литературным знаменитостям иногда нужно вставать в шесть утра. И мыть посуду.