Глава 4

Проснулась Синди от того, что ей стало холодно. Не так, как в первый раз — до ломоты в костях, до синевы под ногтями, — а просто зябко, по-утреннему, когда тело, отдохнувшее за ночь, ещё не разогрелось и мстит за это своему хозяину лёгкой дрожью. Она лежала на песке, свернувшись калачиком, подложив под голову собственную руку, и первое, что увидела, открыв глаза, было небо — нежно-персиковое, с редкими, тающими облаками, похожими на клочки ваты, зацепившиеся за невидимые ветки.

А второе, что она увидела, был лес.

Тот самый лес, что снился ей. Тот самый, зелёный, живой, дышащий, стоящий стеной в нескольких десятках шагов от кромки воды, куда она вчера, обессилев, выползла из подземного тоннеля. Лес был на месте. Он никуда не исчез. И это почему-то показалось Синди настолько важным, настолько значимым, что она даже забыла о холоде и села, протирая глаза кулаками, как ребёнок, которому хочется убедиться, что утро — не продолжение сна.

— Живой, — прошептала она. — Стоишь. Ну и славно. Ну и хорошо.

И тут же, без всякого перехода, в её голове возникла мысль, простая и приземлённая, как лопата: «Жрать охота».

Она засмеялась — тихо, хрипло, не столько от веселья, сколько от нелепости собственного существования. Вчера она плыла через океан, чуть не утонула, прошла сквозь подземный маяк, услышала зов древней цивилизации, — а сегодня первое, что её волнует, это пустой желудок. Человек, думала Синди, устроен до неприличия просто. Какие бы великие тайны ни открывались ему, он всё равно через час захочет есть. И это, пожалуй, самое честное, что в нём есть.

Она поднялась, отряхнула песок с колен — вернее, попыталась отряхнуть, потому что песок прилип к влажной коже и не желал уходить, — и огляделась. Бухта, в которой она оказалась, была небольшой, уютной, почти игрушечной: пологий берег, усыпанный мелкой галькой и ракушками, вода прозрачная до самого дна, так что видны были камешки, лежащие на дне, каждый в своей особой, тщательно продуманной природой позе. Пальмы, росшие вдоль берега, склоняли к воде свои перистые кроны, и в их тени было прохладно и влажно. Пахло йодом, нагретым песком и чем-то сладким — вероятно, цветами, которые Синди ещё не видела, но уже чувствовала.

А главное — лес. Он манил, звал, обещал еду и воду. И Синди, повинуясь этому зову, двинулась вглубь.

Первое, что она нашла, была вода. Небольшой ручей, сбегавший с холма, чистый, прозрачный, звонкий. Синди припала к нему, как зверь, и пила долго, жадно, чувствуя, как прохлада разливается по телу, как проясняется в голове, как мир, ещё минуту назад серый и тусклый, обретает цвета. Она пила и не могла напиться. А потом умылась, фыркая и отплёвываясь, и села на берегу, глядя на своё отражение. Отражение было так себе: исцарапанное, осунувшееся, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и глазами, в которых — Синди это отметила с удивлением — не было ни страха, ни отчаяния. Было что-то другое. Что-то похожее на любопытство.

— Ну, здравствуй, — сказала она своему отражению. — Ты, я вижу, из тех, кто не сдаётся. Похвально. Но давай ты сначала поешь, а потом уже будешь философствовать.

Лес, словно услышав её, отозвался шелестом листвы — тёплым, добродушным, как смех старого деда, наблюдающего за внучкой, которая пытается залезть на яблоню.

Еду она нашла скоро. Бананы — небольшая гроздь, жёлтая, спелая, висевшая так низко, что можно было дотянуться рукой. И ещё какие-то плоды — круглые, тёмно-фиолетовые, похожие на сливы, но крупнее, с плотной кожицей и сладкой, сочной мякотью, от которой немели губы и хотелось улыбаться. Синди ела, сидя на траве, и чувствовала, как жизнь возвращается в неё струйка за струйкой, как наполняется тело силой, как разглаживаются морщинки на душе. Она ела и думала о том, что, наверное, именно так чувствовали себя первые люди в раю — когда всё вокруг было новым, непонятным и удивительно вкусным.

Потом она нашла ещё одну гроздь бананов, завернула их в широкий лист и отложила — на потом, на вечер, на всякий случай. И, напившись воды из ручья, улеглась в тени под деревом, потому что глаза слипались, а тело, насытившись, требовало отдыха. Сон пришёл мгновенно, мягко, без сновидений. Просто темнота, тёплая и тихая, а потом — пробуждение.

Проснулась она ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к западу, и свет стал медовым, густым, как сироп. Синди потянулась, села и вдруг вспомнила: пиджак. Ботинки. Всё то, что она оставила на каменистом острове, на том самом клочке суши, где очнулась в самом начале. Пиджак — тёплый, пахнущий машинным маслом и табаком. Ботинки — крепкие, на толстой подошве. Без них она была уязвима: босая нога — что тростинка, а лёгкое платье — не защита ни от холода, ни от колючек.

И тут же, как всегда, в её новой жизни, возникла проблема: как перебраться на тот остров? Вплавь? Но она уже знала цену этому пути — два километра туда, два обратно, и всё это на голодный желудок, с риском, что остров снова исчезнет. Нет, нужен плот. Простой, лёгкий, на котором можно перевезти вещи и не утонуть самому.

Синди поднялась и огляделась уже другими глазами — глазами строителя, а не мечтателя. Сухие ветки — вон их сколько, валяются под деревьями, обломанные ветром. Лианы — вьются по стволам, тонкие, но прочные, если их правильно связать. Она принялась за работу.

Ветки она собирала долго, выбирая самые прямые и сухие, чтобы не тяжелели в воде. Складывала их рядами, перекрещивая, как учил когда-то отец, когда они вместе мастерили скворечник. Лианы рвала руками — верёвка из них выходила грубая, но гибкая, и узел затягивался намертво. Руки её покрылись царапинами, в ноготь на большом пальце забилась грязь, но Синди не замечала. Она работала, напевая что-то под нос — какую-то старую песню, которую слышала в детстве и напрочь забыла слова, оставив только мелодию.

Когда плот был готов, она оттащила его к воде и с облегчением увидела, что он держится. Ветки не тонули, лианы не развязывались, и даже вес Синди он, кажется, выдерживал. Она столкнула его на воду, села сверху, поджав ноги, и оттолкнулась от берега.

Остров, на котором она очнулась, был виден с берега — серый, каменистый, одинокий. Синди гребла руками, медленно, размеренно, стараясь не раскачивать плот. Вода была спокойной, как стекло, и в ней отражалось небо — уже вечернее, с первыми звёздами, робко проклюнувшимися на востоке. Пахло солью и тиной. Где-то вдалеке кричала птица — одинокая, печальная, как скрипка, на которой играет невидимый музыкант.

Она доплыла быстро. Плот ткнулся в камни, Синди соскочила на берег и сразу увидела своё имущество: пиджак лежал там же, где она его оставила, придавленный валуном, а рядом, сиротливо поблёскивая, стояли ботинки. Она схватила их, прижала к груди, как ребёнка, и на секунду зажмурилась от счастья. Потом натянула ботинки — тесные, жёсткие, но такие родные, — накинула пиджак, сунула руки в карманы и замерла.

В левом кармане что-то было.

Пальцы нащупали небольшой металлический предмет — плоский, гладкий, с колёсиком. Зажигалка. Синди вытащила её и посмотрела на свет. Обычная, бензиновая, с поцарапанным корпусом, но, судя по весу, с топливом внутри. Она щёлкнула колёсиком, и из маленького отверстия вырвался язычок пламени — оранжевый, дрожащий, живой.

— Ого, — сказала Синди, глядя на огонь, как на чудо. — Значит, у нас теперь есть огонь.

В правом кармане обнаружился ещё один сюрприз: небольшой перочинный ножик, сложенный, с костяной рукояткой, потемневшей от времени. Синди раскрыла его — лезвие было коротким, но острым, и на нём виднелись следы ржавчины. Она сложила ножик, спрятала обратно в карман и оглянулась.

И тут сердце её ухнуло вниз.

Острова не было. Того самого, зелёного, с деревьями и пальмами, куда она собиралась вернуться, — не было. На его месте простиралась ровная, гладкая, до самого горизонта, полоса воды и неба. Ни деревьев, ни холмов, ни бухты. Только океан — спокойный, нежный, светящийся в лучах заката.

Синди вскочила на ноги. Плот закачался под ней, и ей пришлось ухватиться за камень, чтобы не упасть. Она смотрела на горизонт, вглядываясь в каждую точку, в каждую полоску, но там было только небо и вода. И больше ничего.

— Да ты издеваешься, — прошептала она. — Ты же был здесь. Я же только что… я же своими глазами…

Но остров не отвечал. Он просто исчез, как исчезает картинка, если выключить проектор. Синди опустилась на камни, прижав колени к груди, и почувствовала, как в груди поднимается что-то среднее между злостью и паникой. Она уже знала, что этот мир — не такой, как обычный. Она уже знала, что здесь всё может меняться, исчезать, появляться. Но одно дело — знать, и совсем другое — оставаться с этим знанием наедине, посреди океана, в сумерках, без всякой надежды на то, что утро что-то изменит.

Солнце почти село. Небо на западе догорало, как затухающий костёр, — красное, оранжевое, фиолетовое, — и Синди вдруг поняла, что ночевать ей придётся здесь, на этом каменистом островке. Она собрала сухую траву, которой здесь было немного, — жалкие, серые пучки, выросшие в расщелинах между камнями, — и соорудила из неё подобие постели. Потом легла, накрывшись пиджаком, как одеялом, и уставилась в небо.

Звёзды разгорались одна за другой, крупные, яркие, близкие, как будто кто-то подвесил их на невидимых нитях и медленно, аккуратно, опускал всё ниже и ниже. Синди лежала и думала о том, что, если бы ей год назад сказали, что она будет спать на голых камнях посреди океана, завернувшись в чужой пиджак, она бы рассмеялась и покрутила пальцем у виска. А сейчас — ничего, лежит. И даже не плачет. Странно, как быстро человек привыкает к невозможному.

— Значит, так, — сказала она вслух, обращаясь к звёздам. — У нас есть зажигалка, ножик, полторы грозди бананов и полный океан вокруг. Отличный набор для выживания. Осталось только дождаться утра и посмотреть, вернётся ли этот чёртов остров.

Звёзды молчали. Океан дышал — ровно, глубоко, как спящий зверь. И Синди, незаметно для себя, тоже заснула — провалилась в темноту, тёплую и тихую, без сновидений.

Разбудила её боль. Острая, колющая, в левую ногу, чуть выше щиколотки. Синди вскрикнула и дёрнула ногой, и над ней, недовольно крича, взмыла в воздух чайка — белая, с серыми крыльями, с жёлтым клювом, которым она только что клевала Синди в ногу. Видимо, решила, что нога — это что-то съедобное. Или просто играла. Или мстила за то, что Синди заняла её любимый камень.

— Ах ты ж, — выдохнула Синди, садясь и потирая укушенное место. — Голубка. Ты чего дерёшься?

Чайка, не обращая на неё внимания, уселась на соседний камень и принялась чистить перья с видом оскорблённого достоинства.

А Синди, подняв голову, замерла.

Остров был на месте. Тот самый — зелёный, с деревьями, с пальмами, с бухтой. Он стоял там же, где и вчера, — в двух километрах к северу, окутанный утренней дымкой, спокойный и надёжный, как будто никуда не исчезал. Как будто вчерашнее исчезновение было не реальностью, а её личным, персональным безумием.

— Привиделось, — прошептала Синди. — Или… приснилось?

Она не стала разбираться. Не было времени. Если остров вернулся, нужно успеть. Пока он снова не исчез, пока не растворился в воздухе, как мираж. Она вскочила, подтащила плот к воде — тот, слава богу, был на месте, — погрузила на него пиджак, ботинки, оставшиеся бананы, — и, оттолкнувшись, принялась грести.

Руки болели. Мышцы горели. Солнце поднималось всё выше, и его лучи, отражаясь от воды, били в глаза, слепили, мешали смотреть. Но Синди гребла, не останавливаясь, не давая себе передышки. Она смотрела только вперёд, на приближающийся берег, на зелёную стену леса, которая с каждым гребком становилась всё ближе, всё отчётливее, всё реальнее.

Когда плот ткнулся в песок, Синди едва не заплакала от облегчения. Она выбралась на берег, вытащила плот, привязала его к пальме — на всякий случай, чтобы не унесло, — и села, тяжело дыша.

Остров был на месте. Лес шумел. Птицы пели. Всё было так же, как вчера, — и всё же что-то изменилось. Может быть, она сама.

Теперь у неё были ботинки. Теперь на ней был пиджак. Теперь в кармане лежала зажигалка, а в другом — ножик. Она была одета, обута и вооружена. И это меняло всё. Она больше не была беспомощной девчонкой, выброшенной на берег волной. Она была человеком, который прошёл сквозь тоннель, видел маяк и вернулся. И теперь она знала: этот мир — не враг. Он просто сложнее, чем кажется.

Синди поднялась и, не оглядываясь, пошла к пещере.

Вход встретил её той же темнотой, что и в первый раз, но теперь Синди шла уверенно. Она знала дорогу. Знала, что лаз узкий и придётся ползти на четвереньках, знала, что грот с маяком — впереди, знала, что вода в подземном озере светится. И когда она снова очутилась в гроте, у постамента с мерцающим цилиндром, она не стала задерживаться. Только провела ладонью по тёплой поверхности, как будто здороваясь, и пошла дальше, к трещине в стене, к спуску, к лодке.

Лодка ждала её. Весло лежало на прежнем месте. Синди села, оттолкнулась и поплыла — теперь уже не наугад, а зная, что впереди, за поворотом, будет свет, будет выход, будет новая земля.

И когда лодка выскользнула из тоннеля в знакомую бухту, когда солнце ударило в глаза, когда Синди, щурясь, выбралась на берег, — она услышала голоса.

Она замерла. Голоса доносились откуда-то слева, из-за пальм, — приглушённые, но отчётливые. Мужской и женский. Они говорили тихо, но в тишине утра каждое слово было слышно отчётливо.

Синди присела за куст и выглянула.

На берегу, у самой воды, сидели двое. Мужчина — высокий, худой, с всклокоченной бородой и руками, покрытыми ссадинами, — что-то мастерил из палки и верёвки. Женщина — полная, с растрёпанными волосами, в разорванном платье, — сидела рядом и смотрела на воду. Одежда на обоих была изорвана, грязная. Спасательные жилеты, валявшиеся рядом, не оставляли сомнений: эти двое были с лайнера. С того самого лайнера, на котором плыла Синди. С того самого, который затонул.

Синди прижалась к земле и затаила дыхание.

— …говорил же, надо было идти на север, — сказал мужчина, не поднимая головы. — Там, по картам, должен быть материк. А мы куда приплыли? На остров. На очередной проклятый остров.

— Ты не знаешь, где север, — устало ответила женщина. — Ты вообще ничего не знаешь. Ты даже компас потерял.

— Компас утонул вместе с сумкой. Я не виноват.

— А кто виноват? Я?

Мужчина промолчал. Он дёрнул верёвку, и узел разошёлся. Он выругался вполголоса и принялся завязывать снова.

Синди слушала, и в груди у неё что-то сжималось. Эти люди были такими же, как она. Выжившими. Потерянными. Испуганными. Они спорили о пустяках, потому что боялись говорить о главном. О том, что случилось. О том, что будет. О том, что, может быть, никто никогда не найдёт их здесь, на этом острове, затерянном в океане.

Женщина вдруг подняла голову и посмотрела в сторону леса.

— Слушай, — сказала она. — Ты слышишь?

Мужчина замер.

— Что?

— Не знаю. Как будто… как будто кто-то поёт. Или гудит. В земле.

Синди напряглась. Она тоже слышала этот звук — слабый, низкий, вибрирующий, идущий откуда-то из глубины. Маяк. Подземный маяк, который она только что покинула. Он звал.

— Это ветер, — сказал мужчина. — Или вода в пещерах. Я читал, что на таких островах бывают пещеры, и в них…

— Нет, — перебила женщина. — Это не ветер. Это… это что-то другое. Я уже слышала такое. Раньше. До крушения. Во сне.

Мужчина посмотрел на неё с тревогой.

— Ты бредишь. Тебе надо поесть.

— Я не брежу. Я слышу. Там, внизу, под нами, что-то есть. Что-то живое.

Синди прикрыла глаза. Значит, не только она одна это слышит. Значит, зов маяка — не её личное безумие, а нечто большее. Нечто такое, что доступно не всем, но тем, кто способен слышать. И эти двое — они тоже способны. Иначе не оказались бы здесь.

Мужчина вдруг поднялся и огляделся.

— Ладно, — сказал он. — Хватит сидеть. Надо искать еду и воду. И осмотреть остров. Может, здесь есть люди.

— Здесь никого нет, — тихо сказала женщина. — Кроме нас.

— Тогда откуда запах дыма?

Женщина вскинула голову.

— Какой дым?

— Вчера вечером. Я чувствовал запах дыма. Как будто где-то горел костёр. И ещё… — Мужчина помедлил. — Я видел свет. На западе. Как будто кто-то зажёг маяк.

Синди похолодела. Маяк. Он видел свет маяка. Значит, он тоже был там, внизу, в тоннеле? Или, может быть, видел его отражение — свет, который пробивался сквозь толщу воды и камня?

— Ты уверен? — спросила женщина.

— Не уверен. Но я не сумасшедший. Пока ещё.

Они замолчали. Синди сидела за кустом и лихорадочно думала. Что делать? Выйти к ним? Или спрятаться, проследить, послушать? Она вспомнила дневник метеоролога. «Обратно может не быть. Вернее, будет, но уже не тот». Может быть, эти двое — тоже часть пути? Может быть, они знают что-то, чего не знает она?

А может быть — и эта мысль была самой тревожной, — они опасны. Голодные, отчаявшиеся люди могут быть опаснее диких зверей. И кто знает, что у них на уме?

Женщина вдруг встала и пошла к воде. Она шла медленно, устало, и Синди видела, как она прижимает руку к груди, как будто там что-то болит. Мужчина остался сидеть, глядя ей вслед.

И тут Синди заметила то, что заставило её вздрогнуть.

На шее у женщины, на тонкой цепочке, висел кулон. Маленький, металлический, круглый. И на нём, если приглядеться, был выгравирован знак. Тот самый знак, который Синди видела на маяке. Тот самый узор из линий и точек, который, казалось, жил своей собственной жизнью.

Синди замерла. Значит, женщина была не просто выжившей. Она была связана с этим местом. С этим островом. С этим маяком. И, возможно, она знала куда больше, чем говорила.

Женщина подошла к воде, опустилась на колени и зачерпнула ладонью воду. Потом выпрямилась и посмотрела вдаль — туда, где за полосой леса угадывалась высокая гора, конусообразная, покрытая облаками.

— Вон там, — сказала она тихо, но так, что Синди услышала. — Там ответ. Я чувствую.

Мужчина поднялся и подошёл к ней.

— Какой ответ?

— На всё. Почему мы здесь. Зачем. Что это за место.

Мужчина долго молчал. Потом вздохнул.

— Ты говоришь так, как будто знаешь что-то, чего не знаю я.

Женщина обернулась. Синди увидела её лицо — усталое, бледное, но с каким-то странным, почти лихорадочным блеском в глазах.

— Я знаю только то, что видела во сне. Но этого достаточно, чтобы идти.

Она сжала кулон в кулаке, и Синди увидела, как металл на секунду вспыхнул — слабо, почти незаметно, но отчётливо, как светлячок в темноте.

Синди отшатнулась и прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть.

Значит, вот оно. Вот почему она здесь. Вот почему она слышит маяк. Вот почему этот остров не исчезает для неё навсегда. Она — часть этого. Она — не случайная гостья. И эти двое — тоже часть. Только они ещё не знают, что за ними наблюдают.

Синди медленно, стараясь не шуметь, отползла назад, вглубь леса. Ей нужно было подумать. Нужно было решить, что делать дальше. Идти за ними? Остаться в тени? Или выйти и заговорить?

Она не знала. Пока не знала. Но одно она понимала точно: остров только что перестал быть для неё просто местом спасения. Он стал чем-то большим. Чем-то, что требует выбора.

А выбор, как известно, — самое трудное, что есть у человека. Особенно когда от него зависит не только твоя жизнь, но и жизни тех, кто рядом. Возможно, они друзья, а возможно и враги. Стоит понаблюдать за ними, прежде чем показаться.

Конец четвёртой главы