Глава 5

Глава пятая. Сердце на маяке

Синди лежала за кустом, вжавшись в землю так, что песчинки впивались в ладони, и боялась дышать. Она смотрела на этих двоих — на мужчину с всклокоченной бородой и руками, покрытыми ссадинами, и на женщину с растрёпанными волосами, в разорванном платье, — и чувствовала, как внутри неё, где-то под рёбрами, медленно, тягуче, как смола, разливается что-то похожее на предчувствие. Страх, нет. Страх это когда знаешь, чего боишься. А это было иное: смутное, безотчётное ощущение, что ты попал в чужую историю, которая началась задолго до тебя и закончится не скоро, и что от твоего следующего шага зависит, кем ты в этой истории останешься — свидетелем, жертвой или чем-то третьим, чему ещё нет названия.

Лес вокруг дышал. Он дышал так, как дышат старые, видевшие многое деревья: медленно, глубоко, с достоинством. Птицы не умолкали, но их пение стало другим — настороженным, словно они тоже наблюдали. Где-то высоко, в кронах, шелестел ветер, перебирая листья, как перебирает чётки старик, погружённый в молитву. Пахло нагретой хвоей, прелью, сладковатым соком каких-то незнакомых цветов — и ещё чем-то, едва уловимым, что Синди не могла назвать, но что вызывало в памяти запах грозы, приближающейся издалека.

Женщина — та, что стояла у воды, сжимая в кулаке кулон, — вдруг подняла голову и посмотрела на лес. Долго, внимательно, как смотрят люди, которые умеют не только видеть, но и замечать. Синди затаилась, вжалась в землю, чувствуя, как под ладонями пульсирует тёплая, живая почва. Женщина смотрела прямо в её сторону — или почти прямо, — и Синди казалось, что ещё секунда, и этот взгляд пробьёт кусты, стволы, расстояние и найдёт её, вытащит на свет, как вытаскивает рука из воды утопленника.

Но женщина отвернулась. Медленно, неохотно, словно ей стоило усилия оторвать взгляд от чего-то важного. Она повернулась к мужчине и что-то сказала — тихо, так тихо, что Синди не разобрала слов. Мужчина кивнул. Потом встал, отряхнул колени и пошёл за ней. Они двинулись вглубь острова, и Синди, выждав несколько секунд, поднялась и поползла следом, держась в тени деревьев.

Теперь она видела их лучше. Мужчина шёл тяжело, переваливаясь, как человек, у которого болят ноги. Он то и дело оглядывался по сторонам, и в его взгляде читалась привычка не доверять тишине — привычка, выработанная, вероятно, за те несколько дней, что он провёл на этом острове. Женщина, наоборот, шла легко, почти не касаясь земли, и её движения были плавными, как у человека, который знает, куда идёт, и не сомневается в правильности пути.

Синди следовала за ними, стараясь не отставать. Она ступала осторожно — сначала пятка, потом носок, так по почве нужно идти, а по воде наоборот и этому её научили в детстве, в скаутском лагере, куда родители отправили её «для укрепления характера». Тогда ей казалось это скучным: вязать узлы, разжигать костёр одной спичкой, читать следы на земле. Теперь же, спустя много лет, эти навыки возвращались к ней, как возвращаются к человеку забытые слова чужого языка, когда вдруг оказался в стране, где на нём говорят.

Она вспомнила, как инструктор, пожилой, с обветренным лицом и руками, похожими на корни, говорил им: «В лесу вы не гости. Вы часть. И если вы это поймёте, лес вас примет». Тогда Синди не поняла. Теперь, кажется, начинала понимать.

Тропа вела вверх. Сначала полого, потом всё круче, всё каменистее, и вскоре деревья стали реже, а под ногами заскрипел гравий. Синди пришлось замедлиться — на открытой местности её могли заметить. Она пряталась за валунами, за стволами, за низкорослым кустарником, и всё время смотрела вперёд, туда, где фигуры Томаса и Элен — теперь она знала их имена, — мелькали среди камней.

Они вышли на скалу. Она нависала над лесом, как нависает над столом забытая книга, — огромная, серая, испещрённая трещинами, с плоской вершиной, поросшей сухой травой. Отсюда открывался вид на весь остров: на зелёное море крон, на бухту, на далёкую полоску океана, сливающуюся с небом. И где-то там, внизу, глубоко под скалой, пульсировал маяк — Синди чувствовала его всем телом, как чувствуют приближение грозы.

Томас остановился на краю. Он стоял, глядя вниз, и ветер трепал его волосы, и Синди видела, как он покачнулся, как инстинктивно отступил на шаг. Элен подошла к нему сзади. Она больше не сжимала кулон — её руки были свободны, и в них была какая-то страшная, спокойная уверенность.

— Здесь, — сказала она. — Смотри.

Томас посмотрел вниз. Под ними, в глубине скалы, зияла расщелина — узкая, тёмная, как шрам на теле земли. Из неё не выходило ни света, ни звука, но Синди, стоявшая в двадцати шагах, за валуном, вдруг ощутила, как воздух вокруг этой расщелины дрожит. Не от ветра. От чего-то другого.

— Что там? — спросил Томас.

— Ответ, — сказала Элен.

Она говорила спокойно. Слишком спокойно. Так говорят люди, которые уже всё решили и которым больше нечего терять. Синди почувствовала, как волосы на её руках встают дыбом. Что-то было не так. Что-то было совсем не так.

— Я не вижу никакого ответа, — сказал Томас, наклоняясь. — Там темно. Может быть, спустимся? Надо верёвку, надо…

Он не договорил.

Элен шагнула вперёд. Одно движение — короткое, точное, рассчитанное. Её ладони легли ему на спину, и она толкнула. Не сильно — ровно настолько, чтобы он потерял равновесие. Томас вскрикнул. Крик его был коротким, обрубленным, как будто кто-то перерезал его ножом. Он полетел вниз, в тёмную пасть расщелины, и Синди, застывшая за валуном, услышала, как его тело ударяется о камни — раз, другой, третий, — и как звук этот становится всё глуше, всё дальше, пока не превращается в едва различимый шорох осыпающейся земли.

Потом наступила тишина.

Не надо никакой верёвки, пробурчала Элен.

Синди не могла пошевелиться. Она стояла, прижавшись к холодному камню, и чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле, как кровь стучит в висках, как всё её существо кричит: беги, беги, беги. Но ноги не слушались. Они были чужими, деревянными, приросшими к земле.

А Элен стояла на краю скалы. Она не двигалась. Она смотрела вниз, в расщелину, и в её позе было что-то, от чего Синди стало по-настоящему страшно. Не торжество, не злоба, не раскаяние. Терпение. Терпение человека, который делает то, что должен, и знает, что результат придёт в свой срок.

И тут из расщелины вышел свет.

Он не был похож на солнечный или на пламя. Он был мягким, холодным, серебристо-белым, как свет луны, отражённый в воде. Он поднимался из глубины медленно, как туман, как дыхание, и, достигнув краёв расщелины, начал разливаться по камням, по траве, по воздуху. И вместе с ним пришёл звук. Низкий, вибрирующий, ритмичный — тот самый звук, который Синди слышала под землёй. Но теперь он был не мягким зовом, а чем-то другим. Он тарахтел. Сухо, часто, как трещит старый механизм, которому давно не смазывали шестерёнки. Как будто маяк, пробудившись, пытался заговорить, но забыл язык и теперь только скрипел, подбирая слова.

Элен медленно опустилась на колени. Она смотрела в расщелину, и свет играл на её лице, делая его чужим — бледным, заострённым, почти нечеловеческим. Потом она поднялась, повернулась и начала спускаться.

Синди смотрела, как она исчезает в расщелине, как свет поглощает её фигуру. И только когда Элен скрылась из виду, к Синди вернулась способность двигаться. Она отшатнулась от валуна, прижала ладонь к губам, чтобы не закричать, и заставила себя дышать — глубоко, медленно, считая вдохи, как учили в том же скаутском лагере. Один. Два. Три. Четыре.

Она должна была уйти. Немедленно. Пока Элен внизу. Пока у неё есть время. Но ноги снова не слушались. Что-то держало её здесь, на этой скале, у этой расщелины, — что-то сильнее страха. Любопытство? Ужас? Или то самое предчувствие, которое привело её на этот остров?

Она осталась. Прижалась к камню и стала ждать.

Прошло, наверное, минут десять. Синди не считала. Она просто смотрела на расщелину и слушала, как тарахтит маяк — всё так же, ровно, настойчиво, как будто звал кого-то. Свет не угасал. Он поднимался из глубины, как пар над котлом, и с ним поднимался запах — странный, металлический, с примесью чего-то сладковатого, тошнотворного. Синди видела этот запах раньше. Точнее, чувствовала. В детстве, когда они с отцом ездили на рынок и проходили мимо мясных рядов, где разделывали туши. Тогда она отвернулась и зажала нос. Сейчас она не могла отвернуться.

Элен появилась неожиданно. Синди даже не заметила, как она выбралась из расщелины, — просто в какой-то момент тёмная фигура отделилась от камней и вышла на свет. В руках Элен держала что-то. Небольшую чашу — не то каменную, не то глиняную, — а в чаше лежало что-то тёмное, мокрое. Синди пригляделась и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Сердце. Человеческое сердце. Ещё тёплое.

Элен шла медленно, осторожно, неся чашу перед собой, как несут свечу в церкви. Она не смотрела по сторонам. Всё её существо было сосредоточено на этом куске плоти, на сердце, которое ещё недавно принадлежало человеку по имени Томас, а теперь стало чем-то другим. Инструментом? Ключом? Жертвой?

Синди смотрела, и в её голове билась одна мысль: беги, беги, беги. Но она не бежала. Она смотрела.

Элен спустилась со скалы. Не тем путём, которым они поднимались, — она пошла вниз по другой стороне, туда, где склон был положе, и вскоре скрылась среди деревьев. Синди выждала ещё немного, потом поднялась, держась за камни, и пошла следом. Она не понимала, зачем. Может быть, хотела увидеть, что будет дальше. Может быть, хотела понять. А может быть, что-то внутри неё — то самое, что заставило её броситься в океан с каменистого острова, — просто не умело отступать.

Она шла по краю обрыва, прячась за деревьями, и вскоре увидела вход в пещеру. Тот самый грот, где стоял маяк. Элен уже была внутри. Синди подобралась ближе, насколько осмелилась, и заглянула в щель между камнями.

Маяк стоял на прежнем месте — небольшой цилиндр, покрытый светящимися знаками, — но теперь он выглядел иначе. Свет его стал ярче, резче, и в этом свете было что-то лихорадочное, как в глазах тяжелобольного. Он тарахтел — сухо, дробно, как трещотка, — и звук этот отражался от стен грота, наполняя его весь, до последнего уголка.

Элен подошла к маяку. Она опустилась на колени — медленно, торжественно, как опускаются перед алтарём, — и поставила чашу с сердцем на постамент. Потом вынула сердце из чаши — Синди видела, как её пальцы, запачканные кровью, сомкнулись вокруг тёмного комка, — и положила его прямо на маяк.

Свет вспыхнул. Тарахтение оборвалось на полуслове — как обрывается струна, которую слишком сильно натянули. На секунду в гроте воцарилась абсолютная тишина, такая полная, что Синди услышала собственное сердце — оно билось где-то в ушах, часто и гулко. А потом маяк заговорил.

Он говорил не словами. Синди не слышала голоса — она чувствовала его. Он возник у неё в голове, минуя уши, как возникает мысль, которую ты не думал, но которая вдруг становится твоей. Это было странное, почти невыносимое ощущение — как будто кто-то другой поселился в твоём черепе и начал смотреть твоими глазами. Синди зажала уши ладонями, но это не помогло. Голос был внутри.

Элен не зажимала ушей. Она сидела на коленях перед маяком, подняв лицо, и на её губах была улыбка — тихая, блаженная, как у человека, который наконец-то услышал то, чего ждал всю жизнь. Она что-то шептала — Синди не разбирала слов, — и маяк отвечал ей. Она кивала, как кивают в разговоре. Она задавала вопросы — Синди видела, как шевелятся её губы, — и маяк отвечал.

Это длилось минуты, может быть, больше. Синди стояла за камнями, не дыша, и смотрела на этот чужой, непонятный ей разговор между женщиной и машиной, между человеком и тем, что человеком не было. И в какой-то момент Элен замерла. Её спина напряглась. Она медленно повернула голову куда-то вбок, в стену, — и её губы беззвучно произнесли какое-то слово. Синди не слышала его, но почему-то знала, что это было её имя.

Маяк сказал Элен о ней.

Синди отшатнулась от щели. Сердце колотилось, руки дрожали, во рту пересохло. Она больше не думала. Тело само приняло решение — то самое, которое разум откладывал все эти минуты. Она развернулась и побежала.

Она бежала вглубь леса по берегу, напрямик, через заросли, через папоротники, через поваленные стволы, которые приходилось перепрыгивать или обходить. Ветки хлестали по лицу, колючки царапали руки, но Синди не замечала. Она бежала так, как бегала в детстве, в том самом лагере, когда инструктор устраивал им «охоту» — и она всегда приходила первой, потому что умела не только бегать, но и прятаться.

Она остановилась только тогда, когда поняла, что больше не может. Ноги подкосились, и она упала на колени, тяжело дыша, чувствуя, как лёгкие горят, как сердце колотится где-то в горле. Лес вокруг был густым, тёмным, надёжным. Здесь её не было видно. Здесь можно было передохнуть.

Она села, прислонившись спиной к стволу, и закрыла глаза. В голове всё ещё звучал тот голос — не слова, а эхо, — и перед внутренним взором стояла Элен: её спина, её повёрнутая голова, её беззвучно произнесённые губы. Синди поняла: теперь Элен знает. Маяк сказал ей, что на острове есть ещё один человек — тот, кто слышит его, тот, кто прошёл через тоннель, тот, кто может стать помехой. И Элен пойдёт за ней. Не потому, что злая. А потому, что у неё есть цель, и всё, что стоит между ней и целью, должно быть устранено.

«Ну что ж, — подумала Синди, и в этой мысли была не храбрость, а скорее горькая, вымученная ирония. — Добро пожаловать в игру. Только правила здесь пишу не я».

Она открыла глаза и огляделась. Лес был её союзником — она это чувствовала. Он был густым, запутанным, полным укрытий. В детстве её учили: если за тобой охотятся, не беги по прямой. Беги по кругу. Запутывай след. Используй рельеф. Оставляй ложные знаки. И главное — не давай себя загнать в угол.

Синди поднялась. Она больше не бежала. Она шла — медленно, внимательно, отмечая каждое дерево, каждый камень, каждый поворот. Она искала место, где можно было бы устроить ловушку. И, найдя подходящую поляну, окружённую густым кустарником, с узким проходом между двумя валунами, она остановилась.

Первая ловушка была простой. Синди нашла молодую, гибкую ветку, согнула её, привязала к стволу другого дерева — натянула, как тетиву. К свободному концу прикрепила острый кол, выломанный из сухого ствола. Если кто-то пройдёт через этот проход, не заметив тонкой лианы, натянутой поперёк, — ветка распрямится и ударит. Не смертельно, но достаточно, чтобы задержать, оглушить, дать ей время.

Вторая ловушка была хитрее. Синди выкопала неглубокую яму, прикрыла её ветками и листьями, а на дно уложила камни с острыми краями. Не волчья яма — она не хотела убивать, — но тот, кто провалится, наверняка потеряет равновесие и время.

Третью ловушку она сделала из лиан. Натянула их между деревьями, на разной высоте, так, чтобы они были незаметны в полумраке. Это была не столько ловушка, сколько лабиринт: распутываясь, преследователь теряет направление, а она получает фору.

Синди работала быстро, но тщательно. Руки помнили то, чему их учили много лет назад. Она больше не боялась. Страх никуда не ушёл — он просто отступил на второй план, стал фоном, топливом, которое заставляло её двигаться быстрее и думать чётче. Она чувствовала себя не жертвой, а охотником. Охотником, который знает лес лучше, чем тот, кто идёт по его следу.

Солнце клонилось к закату, когда она закончила. Лес вокруг неё превратился в хитроумную сеть — невидимую для чужого глаза, но смертельно опасную для того, кто не знает её секретов. Синди отошла к ручью, напилась, умылась, смывая с лица грязь и кровь от царапин. Потом нашла укромное место — небольшое углубление под корнями старого дерева, — и устроилась там, прижавшись спиной к земле, положив нож рядом с собой.

Она знала, что Элен придёт. Может быть, ночью. Может быть, утром. Но придёт. И тогда начнётся то, к чему Синди готовилась все эти часы. Игра. Охота. Война — тихая, лесная, без правил.

Синди закрыла глаза. Она не спала — просто лежала, слушая лес, слушая собственное дыхание, слушая далёкий, едва различимый пульс маяка, который теперь звучал иначе. Он больше не тарахтел. Он гудел — ровно, глубоко, довольно. Как зверь, которого накормили.

«Накормили, — подумала Синди, и от этой мысли её передёрнуло. — Сердцем. Человеческим сердцем. И теперь он сыт. И теперь он служит ей, Элен». Что это вообще за ведьма такая и что это за такой обряд?

Она открыла глаза и посмотрела в темнеющее небо. Звёзды проступали одна за другой, крупные, яркие, равнодушные. Они видели всё — и крушение лайнера, и смерть Томаса, и то, что ждало впереди. И им было всё равно. Они просто светили. Как светит маяк. Как светит маяк, которому принесли жертву.

«Я не стану жертвой, — сказала себе Синди. — Я стану тем, кто выживет. И я узнаю, что это за остров. Что это за маяк. И кто такая Элен. Даже если для этого мне придётся стать такой же, как она».

Она закрыла глаза. Сон пришёл быстро, без сновидений, как пропасть и обрывистый как хлыст. А где-то в глубине острова, в гроте, освещённом мертвенным светом, Элен сидела перед маяком и слушала. И маяк говорил ей, где искать. И Элен улыбалась.

Охота началась.

Конец пятой главы