Глава 6

Глава шестая.

Синди проснулась от того, что на неё капала вода.

Не дождь — дождь шумит, стучит по крышам и листьям, у него есть голос. Это была именно капель: редкая, размеренная, наглая. Капля падала откуда-то сверху, с равными промежутками, и всякий раз попадала ей точно в переносицу — в самое чувствительное место, где кожа тоньше всего и где любое прикосновение отзывается в глазах. Синди вздрогнула, дёрнула головой и, не открывая глаз, схватилась за палку, которую подобрала ещё прошлым вечером — сухую, крепкую ветку, обломанную ветром, с развилкой на конце, удобной для того, чтобы держать её в руке.

Палка оказалась не палкой.

Пальцы сомкнулись вокруг гладкого, тёплого металла — тонкого, изогнутого, с небольшим абажуром на конце. Синди замерла. Она знала этот предмет. Знала его на ощупь, как знают собственные пальцы: ночной светильник, маленький, на гибкой ножке, который они с Роем купили в аэропорту Лиссабона, когда ждали пересадку и у них было три часа, которые нужно было чем-то заполнить. Он был сделан из дешёвого сплава, покрытого бронзовой краской, и светил мягким, желтоватым светом, и Рой всегда говорил, что этот светильник напоминает ему свечу в окне старого дома — дом, в котором кто-то ждёт.

Синди открыла глаза.

Потолок был низким, обшитым тёмным деревом, с медными заклёпками по краям панелей. По нему тянулись трубы — тонкие, аккуратно изогнутые, — и в их изгибах отражался свет: тот самый, мягкий, желтоватый. Где-то тихо гудел кондиционер, и в этом гуле слышалось ровное, глубокое дыхание океана — не того, что бьётся о камни, а того, что несёт на себе огромный, тяжёлый корабль.

Она лежала в постели. Простыни были свежими, прохладными, пахли лавандой — тем самым кондиционером для белья, который она покупала в маленьком магазинчике на углу, потому что Рой любил этот запах. Одеяло, лёгкое, кашемировое, сползло до пояса. На ней была её собственная пижама — шёлковая, цвета топлёного молока, с маленькими пуговицами, которые она сама пришивала прошлой зимой, потому что фабричные были слишком крупными и не нравились ей на ощупь.

Синди медленно села. Тело слушалось легко, без боли. Она посмотрела на свои руки: ни царапин, ни ссадин, ни грязи под ногтями. Ногти были аккуратно подстрижены и покрыты прозрачным лаком — тем самым, который она наносила дважды в месяц, сидя перед зеркалом в спальне. Кожа на ладонях была мягкой, гладкой, без единой мозоли. Она провела ладонью по лицу, ни корок от соли, ни следов укусов.

Она была дома. Точнее — не дома, а там, где они с Роем проводили каждый год свой отпуск: на борту «Королевы Карибов», огромного белого лайнера, который ходил по маршруту Майами — Нассау — Сан-Хуан — Сент-Томас и обратно. Пять дней, четыре ночи, три острова, два заката над открытым океаном и один — над гаванью. Рой называл этот круиз «наша маленькая вечность».

Рядом, на соседней подушке, спал Рой.

Он лежал на спине, раскинув руки, и дышал ровно, глубоко, с легким присвистом на выдохе — как всегда, когда он уставал накануне. Волосы у него были тёмные, с проседью на висках, которую он называл «солью Карибов» и которой тайно гордился. Лицо — спокойное, расслабленное, без морщин, которые появлялись у него днём, когда он хмурился над бумагами. Он улыбался во сне. Синди знала эту улыбку. Он улыбался ей.

Она смотрела на него, и в груди у неё что-то сжималось — медленно, тягуче, как сжимается горло перед слезами. Но слёз не было. Было только тепло. Тепло, которое разливалось откуда-то изнутри, от сердца, от того места, где живут самые простые и самые важные вещи: дом, руки, дыхание рядом, утро без будильника, запах лаванды на простынях.

Она вспомнила, как они познакомились.

Это было в Одессе. Не в той Одессе, что стоит на берегу Чёрного моря и знаменита своим юмором и своей лестницей. В другой. В американской. В штате Техас, в западной его части, где земля сухая и красная, как ржавчина, где воздух дрожит от зноя, а по обочинам дорог растёт мескитовое дерево и полынь. Там, среди этих выжженных полей и редких ранчо, стоит городок с гордым именем Одесса — названный так в честь далёкой, никогда не виданной им Одессы настоящей. Синди гостила у родственников — тётки, вышедшей замуж за техасца и перебравшейся сюда двадцать лет назад. Тётка пекла пироги с пеканом и говорила с мягким, тягучим акцентом, а её муж, дядя Билл, разводил лошадей и почти никогда не разговаривал.

Синди тогда было двадцать два. Она училась в колледже на дизайнера, летом подрабатывала в кофейне и мечтала о том, что однажды уедет куда-нибудь далеко — туда, где будет много воды, потому что воды ей не хватало всю жизнь. В Техасе она оказалась впервые и поначалу растерялась: всё было чужим — и жара, и запахи, и медленная, неторопливая речь местных, которые тянули слова, как тянут жвачку, и никогда не спешили. Она взяла напрокат велосипед — старый, скрипучий, с корзиной на руле, — и каталась по утрам, пока солнце не начинало припекать слишком сильно. Она ехала по пустым улицам, мимо одноэтажных домов с качелями на верандах, мимо заправок и церквей, мимо перекрёстков, где стояли люди с ящиками и продавали всякую всячину.

На одном из таких перекрёстков стоял Рой.

Он был высоким, худым, загорелым до цвета старой бронзы. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами и соломенная шляпа с широкими полями, которую он носил не столько от солнца, сколько для солидности. Перед ним стоял ящик, на ящике — коробки с сигарами. Он продавал их вразнос: останавливал машины, предлагал водителям, шутил, улыбался. Синди потом узнала, что он делал это с шестнадцати лет, что его отец умер, когда Рою было двенадцать, и что он с тех пор сам зарабатывал на жизнь — сначала разносил газеты, потом мыл машины, потом продавал сигары. Американская мечта, сказал он ей тогда, это не когда у тебя всё есть. Это когда ты знаешь, чего хочешь, и делаешь шаг. Каждый день по шагу. И однажды ты оборачиваешься и видишь, что прошёл путь.

Синди ехала на велосипеде и не смотрела по сторонам. Она думала о чём-то своём — о том, что скоро нужно возвращаться в колледж, о том, что тётка опять будет спрашивать, когда она выйдет замуж, о том, что небо здесь слишком высокое и от этого кружится голова. И в этот момент Рой шагнул на дорогу.

Она сбила его с ног.

Велосипед вильнул, корзина наклонилась, и сигары — целая коробка, аккуратно уложенная, — полетели на асфальт. Рой упал на спину, шляпа слетела, из ящика посыпались сигары — тёмные, коричневые, пахнущие табаком и чем-то сладким, ванильным. Синди тоже упала — набок, ободрав ладонь и колено. Мир на секунду перевернулся, а потом замер, и в этой тишине она услышала смех.

Рой смеялся. Он лежал на спине, раскинув руки, и смеялся так, как смеются люди, которые умеют не принимать себя слишком всерьёз. Он смеялся, и его смех был тёплым, как техасский ветер, и совершенно необидным. Синди смотрела на него, сидя на асфальте, с разбитой ладонью, и не понимала, что происходит.

— Ты жива? — спросил он, отсмеявшись.

— Жива, — ответила она. — А ты?

— Я тоже. Хотя моя гордость немного пострадала. И сигары.

Он поднялся, отряхнул рубашку, подобрал шляпу. Потом протянул ей руку. Синди взялась за неё, и он помог ей встать. Ладонь у него была сухой, тёплой, чуть шершавой — рука человека, который много работает руками.

— Ты ехала как метеор, — сказал он. — Я думал, ты меня видишь.

— Я тебя не видела.

— Это заметно.

Он улыбнулся. Синди улыбнулась в ответ — неожиданно для себя. Потом они вместе собирали сигары, ползая по асфальту, и Рой приговаривал, что каждая сигара — это маленькая история, и что теперь эти истории немного помяты, но это даже к лучшему, потому что у них появится характер. Синди смеялась. Ей было легко с ним, хотя она знала его три минуты. Так бывает: встречаешь человека, и он оказывается не чужим. Не родным ещё — но уже не чужим.

Потом они пили кофе. В маленькой забегаловке на углу, где кондиционер работал на полную мощность, а официантка звала всех «дорогуша». Рой рассказывал о себе: о том, как мечтает открыть свою лавку, а потом ещё одну, а потом, может быть, целую сеть. О том, что сигары — это не просто товар, это ритуал, это способ остановить время, это возможность побыть наедине с собой. Синди рассказывала о колледже, о своих рисунках, о том, что ей снятся города, которых нет на карте, и что она не знает, что с этим делать. Рой слушал внимательно, не перебивая, и в его глазах было что-то такое, от чего ей хотелось говорить ещё и ещё.

Они проговорили три часа. Когда Синди уходила, Рой сказал:

— Я не знаю, куда ты поедешь дальше. Но если ты когда-нибудь окажешься в Нью-Йорке, я буду там.

— Почему в Нью-Йорке?

— Потому что все мечты живут там. Или начинаются там. А потом уже переезжают.

Она засмеялась. Он тоже. Они обменялись номерами. Через год Рой переехал в Байон — маленький городок недалеко от Нью-Йорка, где Синди снимала квартиру. Он открыл там первую точку по продаже сигар — маленькую, тесную, с деревянными полками и запахом табака, который въедался в одежду и оставался с тобой на весь день. Через два года у него было три точки. Через три — пять. Он говорил, что это только начало, что настоящая империя строится не за год и не за два, а за жизнь.

Они любили друг друга. Просто, без надрыва, без выяснений. У них были свои ритуалы: кофе на веранде по субботам, когда Рой приносил свежие круассаны из пекарни на углу; долгие прогулки по набережной, где ветер пахнет рыбой и свободой; и — главное — раз в год круиз. Пять дней на «Королеве Карибов». Залив, океан, закаты, ночные шоу, дискотеки до утра, а днём — острова: маленькие, неприхотливые, с белым песком и прозрачной водой, с добродушными местными, которые улыбались так, будто ты им родня. Рой говорил, что этот круиз — его отпуск от мечты. Пять дней, когда он не думает о точках, о поставках, о конкурентах. Пять дней, когда он просто Рой, а она просто Синди, и между ними — океан.

Синди лежала в постели и смотрела на него. Он спал. Он был рядом. Всё было на месте. Она снова закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу, как дыхание становится ровным, как сон подступает — мягкий, ласковый, обещающий ещё несколько часов безмятежности.

Капля упала снова. Прямо на лоб.

Синди открыла глаза. Капель не прекратилась — наоборот, стала чаще. Она посмотрела вверх, на потолок, и увидела, что в одной из панелей, между заклёпками, появилась тонкая тёмная полоса — трещина. Из неё сочилась вода — сначала по капле, потом струйкой. Струйка побежала вниз, по стене, по краю кровати. Синди отодвинулась, приподнялась на локте. И в этот момент лайнер качнуло.

Не так, как качает на волне. Не плавно, не ритмично. Резко, как будто кто-то схватил огромную лодку за борт и дёрнул. Синди упала обратно на подушку. Светильник на тумбочке покачнулся и упал, звякнув. Где-то в коридоре что-то грохнуло — тяжело, металлически.

Рой проснулся мгновенно. Он сел, широко открыв глаза, и в них не было сна — была тревога, острая, как лезвие.

— Что это? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Синди.

Корабль качнуло снова. Сильнее. Синди услышала, как где-то далеко, в глубине лайнера, взвыла сирена — низко, протяжно, страшно. Рой вскочил, подбежал к иллюминатору. Синди видела его спину, напряжённую, как тетива.

— Там что-то не так, — сказал он. — Там… Господи.

— Что?

— Одевайся. Быстро.

Она не стала спрашивать. Схватила первые попавшиеся вещи — джинсы, футболку, ветровку, — и натянула их, не глядя. Рой уже был у двери, натягивая кроссовки. Он бросил ей её ботинки — тяжёлые, на толстой подошве, — и она сунула в них ноги, не зашнуровывая.

Коридор был полон людей. Сонные, испуганные, они выбегали из кают, спрашивали друг у друга, что случилось, и никто не знал. Сирена не умолкала. По громкой связи что-то говорил капитан — голос его был спокойным, но слова тонули в шуме. Синди услышала только «оставайтесь на местах» и «не поддавайтесь панике» — фразы, которые в подобных обстоятельствах означают ровно обратное.

Рой схватил её за руку. Его пальцы были холодными и жёсткими.

— Наверх, — сказал он. — На палубу.

Они побежали. По лестнице, мимо людей, которые метались, как птицы в клетке, мимо стюардов с бледными лицами, мимо закрытых дверей и распахнутых иллюминаторов, за которыми — Синди это видела краем глаза — небо было чёрным, а вода — ещё чернее. Корабль кренился на левый борт. Крен был небольшим — градусов пять, может, десять, — но Синди чувствовала, что он растёт.

На палубе был хаос. Люди в спасательных жилетах, люди без жилетов, люди с детьми на руках, люди, которые кричали, и люди, которые молчали — и эти молчащие пугали Синди больше всех. Рой потащил её к шлюпкам. Там уже толпились пассажиры, и матросы пытались их построить, но у них плохо получалось: слишком много людей, слишком мало времени, слишком много страха.

— Сюда, — сказал Рой. — Держись за меня. Не отпускай.

Он вцепился в поручень, другой рукой обхватив Синди за талию. Корабль накренился сильнее. Шлюпка, висевшая на талях, качнулась и заскрипела. Кто-то закричал. Кто-то упал. Синди увидела, как женщина в белом халате — кажется, врач — пытается помочь мужчине, у которого на голове кровь, но их обоих оттесняют к борту.

И тут раздался звук, которого Синди не забудет никогда. Низкий, глубокий, как будто сам океан разорвал ткань реальности. Лайнер накренился резко, почти вертикально. Синди почувствовала, как ноги отрываются от палубы, как Рой сжимает её руку — сильно, до боли, — как мир переворачивается. Она услышала крик Роя — его голос, зовущий её по имени, — и увидела его лицо: испуганное, но решительное, как у человека, который знает, что должен сделать, но не знает, успеет ли.

А потом пришла вода.

Она была ледяной. Она была везде. Она заполнила рот, нос, уши, она сдавила грудь, она схватила за руки, за ноги, за волосы. Синди барахталась, пытаясь всплыть, но что-то тянуло её вниз — может быть, одежда, может быть, течение, которое возникло, когда лайнер начал уходить под воду. Она увидела перед собой лицо Роя — близко, совсем близко, — и его рука протянулась к ней. Она попыталась схватить её. Их пальцы почти соприкоснулись. А потом что-то ударило Синди в бок — обломок, или весло, или чей-то локоть, — и она потеряла руку Роя. Она потянулась снова, но там уже никого не было. Только тёмная вода, пузыри, чей-то ботинок, проплывающий мимо, и тишина.

Синди рванулась вверх. Лёгкие горели. Она вынырнула, глотнула воздуха — жадно, судорожно, — и тут же волна накрыла её с головой. Она снова вынырнула. Вокруг — обломки, крики, руки, хватающиеся за всё, что плавает. Она увидела вдалеке шлюпку — перевёрнутую, но всё же шлюпку, — и поплыла к ней. Плыла долго, из последних сил, и когда уже почти добралась, что-то снова ударило её — на этот раз по голове. Сознание померкло. Последнее, что она почувствовала, — это как чьи-то пальцы сжали её волосы и потянули вверх, к воздуху. И голос — мужской, хриплый, отчаянный:

— Синди! Вот она! Земля!

Она хотела открыть глаза, чтобы увидеть, кто это. Но не смогла. Темнота была сильнее.

Синди открыла глаза.

Она лежала на камнях. Холодных, серых, отполированных веками. Над ней было небо — низкое, тяжёлое, в тучах, — и с этого неба падала вода. Капли стучали по её лицу, по рукам, по плечам — ровно, методично, как метроном. Она посмотрела на свою руку. В ней была палка — сухая, крепкая ветка с развилкой на конце.

Палка. Не светильник.

Она села. Медленно, с трудом, чувствуя, как болят мышцы, как ноют рёбра, как горит разбитая губа. На ней была чужая одежда — морской пиджак, чьи-то ботинки. На руках — ссадины и мозоли. В воздухе пахло солью, йодом и водорослями.

Она была на острове.

Синди посмотрела на горизонт. Океан. Пустой. Бесконечный. Никакой «Королевы Карибов». Никакого Роя. Только камни, вода и тишина.

«Это был сон, — подумала она. — Я видела сон. Про Роя, про круиз, про нашу жизнь. Я видела это так, как будто всё было на самом деле. Я была там. Я чувствовала. А теперь я здесь».

Она закрыла лицо руками. Слёз не было — только пустота внутри, глубокая, как тот океан, что простирался перед ней. Рой был сном. Томас и Элен были сном? Или реальностью? Она не знала. Она уже не понимала, где кончается явь и начинается видение. Остров, маяк, Элен с сердцем в руках, корабль, круиз, запах лаванды, смех Роя на техасском перекрёстке — всё смешалось, всё спуталось, как нитки в клубке.

Она поднялась. Опираясь на палку — свою верную палку, которую держала в руке, как держат единственное оружие, — она пошла к воде. Умылась. Вода была холодной и отрезвляющей. Она смыла с лица сон, смыла сон наяву, оставив только реальность: остров, камни, океан.

А может быть, это и был сон — тот сон, в котором она сейчас стояла на камнях с палкой в руке. Может быть, где-то там, на самом деле, Рой всё ещё ждёт её, а «Королева Карибов» всё ещё плывёт по тёплым водам Карибского моря. И всё, что она видит здесь, — только кошмар, который рассеется, как только она снова закроет глаза.

Синди прислушалась. Тишина. Только волны. Только ветер. Только её собственное дыхание.

И где-то в глубине острова, далеко-далеко, пульсировал маяк. А в южной стороне от нее высился заросший лианами холм, внезапно на его вершине захрустел хворост.

КОНЕЦ ШЕСТОЙ ГЛАВЫ