Глава 1.4. БРАТ — СОЦИОПАТ

Если Сатьявати в её обусловленной кармой семье готовили на роль вечного источника энергии для чужих амбиций, то её брат Вриттасур был готовым продуктом этого конвейера Майи (иллюзия) — идеальным носителем анартх (загрязнения сердца: зависть, жадность, гнев), сошедшим с конвейера с табличкой «собрано в Мритью-Локе».

Его читта-вритти (вибрация сознания) была наглядной иллюстрацией правила: «Чем меньше в дживе (живое существо) проявлен истинный буддхи (разум), тем больше в ней агрессии». Вся его звериная агрессивность была одной сплошной защитной реакцией на мир, в котором он был слишком слаб, чтобы постичь праджню (Высшая мудрость). Подлинный буддхи (разум) рождает игру и самоиронию, убогий — лишь злобу и желание укусить. Сознание Вриттасура напоминало нестабильный реактор, собранный на скорую руку существом, чей разум был полностью окутан тамасом (гуна невежества). В детстве он мог закатить истерику такой мощности, что его читта-вритти (вибрация сознания) буквально разваливалась на части, а сам он распластывался на полу в позе «умирающего лебедя».

Еще в детстве Вриттасур не умел удерживать дружеские отношения длительное время. Рано или поздно любая приятельская связь заканчивалась ссорой, дракой или бойкотом. Сатьявати, уже тогда, как будущий ученый, желающий познать истину, решила провести эксперимент. Она взяла под тотальный контроль каждый акт общения с братом — каждую деталь их взаимодействия, каждую переменную, каждый свой собственный шаг и брата — чтобы вычислить, на чём и когда именно он срывается, если его вообще не провоцировать. Где та грань, за которой его хаотичный ум перестаёт удерживать равновесие и выдаёт привычную реакцию агрессии. Сатьявати во время эксперимента была стабильно нежная, уступчивая, заботливая. Эксперимент удался — точка сбоя была найдена. Итог эксперимента: врождённое нарушение способности к привязанности. Его психика не удерживает близость долго, как не удерживает воду решето.

На протяжении всей своей жизни поток ресурсов этот обладатель хаотичного ума научился генерировать, мастерски лавируя в серых зонах мирских законов. Если другие обусловленные души хоть как-то мерцали в темноте пугающим цветом, выдавая себя, то Вриттасур был мастером маскировки, «оборотнем мнимой привязанности». При первой встрече он включал такое обаяние, что казался самым милым, душевным и понимающим существом во Вселенной. Идеальный друг, брат, партнёр, он втирался в доверие, создавая иллюзию, что вы — родственные души. Эта тактика звалась «мимолётный союз выгоды». Он осыпал правильными словами, как лепестками на церемонии, обещая золотые горы. Но когда приходило время платить по счетам и нести ответственность, включался протокол «срочного разрыва». Вриттасур начинал атаковать самые уязвимые места, унизительно опуская самолюбие того, кто имел неосторожность ему довериться. Иными словами, он был не учёным, не защитником, а типичным мирским дельцом, чья деятельность пропитана гуной страсти и невежества. В случае с Сатьявати это были ложные обвинения в гордыне и предательстве всей семьи, раз она не поддерживает его незаконные методы процветания за счёт других. Он намеренно стравливал её со всеми подряд, чтобы в тумане ссор скрыть главное — свою собственную внутреннюю пустоту, бесконтрольную алчность и ненависть к более успешным.

Самые первые всходы этого демонического семени проявились в детстве, в ритуале, который сейчас, спустя годы, вызывал у Сатьявати не боль, а холодную усмешку и жалость к ограниченности шудр (джива в тамо-гуне). Вриттасур был не просто плохим учеником, а профессиональным коллекционером чужих интересов. Как только Сатьявати увлекалась новым хобби, братец немедленно начинал собирать то же самое, чтобы ни в чём от неё не отставать. Ей стоило больших трудов менять увлечения, лишь бы оторваться от его назойливого копирования. Вриттасур даже переодевался в сарафаны Сатьявати и фотографировался ради шутки. Казалось бы, игра, но это было чистое сима-викрама (попрание границ), то самое вторжение в личное пространство, которое он не чувствовал с детства.

Но настоящий цирк абсурда начинался, когда его коллекция по естественным объективным причинам отставала от сестринской. Движимый не завистью даже, а извращённым чувством справедливости, Вриттасур совершал ритуал тотального передела, сгребая обе коллекции в одну кучу и приступая к сакральному действу — «равному разделу». Например, редкие открытки, которые Сатьявати собирала длительное время, он делил так: каждый экземпляр торжественно разрывался напополам, после чего на каждую половину следовал плевок и вердикт: «Это — мне, это — тебе!». Родители же, наблюдая эту дикую сцену, вместо того чтобы пресечь в корне сам принцип «захвата чужого», приняли решение, достойное войлока тамаса (гуна невежества): «Раз не можете поделить по-хорошему — не будет ни у кого». И уникальные артефакты, ставшие причиной спора, отправлялись в печь, где сгорали дотла. Сатьявати вдобавок получала суровую наставу: «Ты старшая, и должна уступать младшему брату». Так, под соусом «честности», в сознание мальчика вшивалась опаснейшая самскара (отпечатки ментальные): «Если чужое не отдают добровольно — отбери силой, а если не получается удержать — уничтожь, чтобы не досталось никому». Именно здесь, у печи, пожирающей её сокровища, Сатьявати впервые увидела не детскую шалость брата, а формирующийся механизм рейдерства, который родители поливали и взращивали с удивительным усердием.

Вриттасур всегда брал от жизни то, чего ему не хватало, не трудом и не терпением, а силой, чужой кровью и попранной дхармой (природа, долг). Чужие интересы, чужая боль, чужая собственность для него были всего лишь декорациями на пути его ненасытной аханкары (ложное эго). Ещё в детстве, когда родительских средств не всегда хватало на многочисленные сладости для детей, он, не долго думая, воровал из маминого кошелька отложенные на чёрный день финансы и втихаря сжирал шоколадки в одиночестве. Отец Шантика, человек саттвичный (чистота, гармония) и не привыкший подозревать родную кровь в подлости, тогда искренне полагал, что мать просто сбилась со счёта. Так Вриттасур впервые познал: если украсть аккуратно, виноватым окажется кто-то другой.

Повзрослев, он лишь отточил это ремесло. Когда ему потребовались каутхи (деньги) на плеер, он стащил мамино обручальное кольцо и сдал его в ломбард. А когда пропажа обнаружилась, он с непроницаемым лицом заявил, что, конечно, он негодяй, но не до такой же степени, чтобы красть такие серьёзные вещи. И тут же перевёл стрелки на Дхритару, который вместе с Сатьявати как раз проживали в их родительском доме.

А разбив свою машину, с целью ремонта своей ночью, не моргнув глазом, «разул» чужую, стоящую во дворе. Попался, конечно, но отделался административным правонарушением и мелким штрафом, искренне полагая, что правосудие просто не разобралось, кто здесь настоящий пострадавший. Работая дизайнером мебели, он брал с клиентов авансы, после чего бесследно исчезал, а обманутые люди разыскивали его по интернету через его же подписчиков, потому что сам Вриттасур считал полученные каутхи (деньги) не воровством, а «справедливым вознаграждением за гениальность, которую никто не оценил».

Когда Дивья после каникул у бабушки возвращалась домой к родителям, Вриттасур любезно вызывался её подвезти, а заодно, пользуясь моментом, мог незаметно подмахнуть в квартире Сатьявати каутхи (деньги), которые, по его мнению, «лежали не там, где надо». Ему ведь всегда было виднее, кто в них больше нуждается.

При разводе с очередной женой он поставил ту на прослушку, грубо нарушая гражданские права на личную жизнь. Ему было необходимо знать о каждом её шаге, каждом вздохе, чтобы оставаться на шаг впереди. Он наговаривал одним людям на других ради сиюминутной наживы, совершенно не подозревая, что эти люди между собой общаются плотно и никогда не позволят временным третьим лицам, вроде него, внедряться в свои отношения. Сплетня, запущенная Вриттасуром, разбивалась о стену общего доверия, оставляя лишь грязное пятно на его собственной репутации.

И самое удивительное: Вриттасур искренне верил, что своими поступками он вершит правосудие Бога. Не карму, не закон Вселенной — а именно высшее, божественное правосудие, где он, Вриттасур, выступал одновременно и судьёй, и палачом, и бенефициаром. В его искажённой читте (вибрация сознания) любое воровство превращалось в восстановление справедливости, любой обман — в высшую стратегию, любое предательство — в заботу о своих интересах. Бог для него был не Источником любви, а личным алиби.

Проживая ещё в родительском доме, Сатьявати боялась пройти по коридору одновременно с Вриттасуром: он не теснился и не замедлял шаг, а просто укатывал коридор, как асфальтная машина, расплющивая всё на своём пути. Уступить? Для него это было признанием слабости. А слабым Вриттасур быть не мог, только мёртвым — но не слабым. Он мог и пнуть ногой игрушки Дивьи, если они были у него на пути.

А если кто-то, будь то Сатьявати или его собственная жена, укладывавшая спать их же детей, просили сделать музыку потише, Вриттасур непременно прибавлял звук. Он слышал просьбу, но своей обратной реакцией пытался продемонстрировать власть. Ты просишь тишины? — Я дам тебе грохот. Ты просишь уступить дорогу? — Я займу весь коридор.

Такова природа демона хаотичного ума: он не слышит просьб, он слышит только вызов. И отвечает не уступкой, а эскалацией, даже если цена этой эскалации — мир в собственном доме и сон собственных детей.

И таких историй о Вриттасуре — бесконечное множество, все и не вспомнишь. Каждая новая была лишь вариацией на старую тему: человек, который выбрал путь вирьи (сила), лжи и паразитирования, свято уверовав, что именно так и должна выглядеть дхарма (природа, долг) настоящего мужчины. И единственное, что оставалось тем, кто попадал на орбиту его хаотичного ума, — вовремя отойти на безопасное расстояние и наблюдать, как карма, рано или поздно, выставит счёт без возможности обжалования.

Социальный портрет Вриттасура был бы неполон без анализа его семейно-финансовой стратегии, достойной войлока тамаса (гуна невежества). Эта джива (живое существо), чья читта (вибрация сознания) была намертво спаяна с паразитической моделью бытия, выстроил свою жизнь по лекалам «вечного увиливателя». Его аксиома, выжженная на подкорке: первая жена — плохая, вторая — ещё хуже, а сестра — и вовсе главный тормоз на пути к его величию. Истинная же дхарма (природа, долг) этого «монстра» сводилась к искусству радикального уклонения от рины (долг). Обязанность по алиментам, предписанная Ману-смрити, для него была пустым звуком. Он виртуозно лавировал в мутных водах серых схем, избегая официальной декларации доходов, ибо любой прозрачный отчёт грозил обнажить его скудную, выжженную пустыню вместо души и, как следствие, лишить его «священного права» не платить налоги. Государству — фигу, детям — надежду, себе — всё.

Его жизненное кредо можно было уместить в одну фразу: «Моя обитель с краю, я ничего не знаю и никому ничего не должен». Все договорённости для него были пылью, все клятвы являлись лишь пустым звуком. Обобрав очередную доверчивую душу, он удалялся к новой, оставив после себя лишь выжженную землю.

Первенец от первого союза был списан со счетов ещё «на берегу». Вриттасур, с холодным высокомерием, достойным разве что царя асуров, изрёк свой вердикт: «Если ему мозгов хватит — сам меня найдёт». Двое других мальцов от второго брака, чьё детство прошло под аккомпанемент отцовской жадности и хронического отсутствия, повзрослев, провели свою собственную «кармическую инвентаризацию»: недолго думая, они синхронно, словно по команде Параматмы (СверхДуша), внесли родителя в чёрный список своих сердец. Даже дети, эти чуткие детекторы правды, отвернулись, не в силах выносить вибрации его аханкары (ложное эго).

Уроком, ниспосланным Вселенной этому вечному бегуну от ответственности, стал его третий, «победный» брак. Здесь карма, устав от абстрактных предупреждений, перешла к точечному удару. Она подсунула братцу юристку-воздаятельницу — дживу (живое существо), чей буддхи (разум) был отточен не хуже, чем его собственное искусство наживы. Эта богиня бухгалтерского баланса со своей шакти (энергия), улыбкой, достойной Ямараджи (Повелитель смерти), провернула операцию, от которой у любого кшатрия (воин) волосы встали бы дыбом. Она с хирургической точностью «обставила» Вриттасура, продав его квартиру, а вырученные средства с умом и вкусом потратила на собственные развлечения и на утоление бесконечной лобхи (жадность). Впервые в жизни хитрец и манипулятор, привыкший рассматривать всех окружающих как объекты для изъятия ресурсов, сам превратился в пассив. Он стал всего лишь строчкой в чужом портфолио, «активом», который ловкая рука кредитора уже обналичила. И вот он, великий «рейдер», бегает теперь не за должниками, а от собственной тени, ибо ему на пятки наступает осознание: карма — та ещё ростовщица, и проценты по её займам бьют не по кошельку, а по самой сути.

Сатьявати не раз ловила себя на мысли, что Вселенная намекала ей на этот исход задолго до того, как тучи сгустились над головой брата. Однажды ей приснился удивительно реалистичный сон: у Вриттасура рождается первый сын. Во сне Вриттасур с какой-то тупой, животной жестокостью толкает младенца о батарею, но ребёнок отделывается лишь небольшим синяком. Сын же, словно невзначай, просто отталкивает отца на ковре, но Вриттасур мягко, почти грациозно отклоняется назад и получает серьёзный открытый перелом. Оружие — его собственная тщедушная гордыня, поле битвы — детская обида, судья — неумолимый закон кармы. Тогда, в видении, Сатьявати поняла: всё уже предрешено. И сейчас, спустя годы, пророчество сбывается, естественно, как восходит солнце на западе для того, кто всю жизнь шёл на восток. Явно ещё будет сильный, гулкий отголосок от сыновей, которых он не растил, не кормил, не любил. И каждый сам решает, во что ему превратиться: в отца или в то, обо что разбиваются чужие надежды.

Его цинизм достиг своего апогея в одном чудовищном эпизоде, когда Сатьявати, нуждалась в простой человеческой поддержке, но Вриттасур не просто отказал в ранее обещанной помощи, а с непередаваемым самодовольством сделал «вызов судьбе», заявив, что помогать ей — не его удел, ибо «а вдруг у него родятся дети, лишённые зрения? Так что ему тоже трудно». Эта фраза, произнесённая рослым здоровым мужчиной в адрес собственной сестры, лишённой половины зрения, была не просто ударом ниже пояса, а актом духовного ханжества. Он не просто отказывал в обещанной помощи, но и метафизически отрекался от родной крови, видя в её беде не испытание для своей дживы (живое существо), а дурное предзнаменование для своего ни в чём не повинного будущего потомства. Мудрецы и провидцы в один голос твердят: «появление в семье особого, ограниченного в возможностях ребёнка — это не наказание ему. Это высшее кармическое испытание для его родных. Испытание на милосердие, терпение, принятие и безусловную любовь». Вриттасур данное испытание провалил с треском ещё на старте, просто произнеся эту фразу. Он продемонстрировал полную неспособность к состраданию и принятию чужой боли, выставив напоказ свою духовную убогость, куда более страшную, чем любой физический недуг.

Когда Сатьявати, доведённая до предела, поставила Вриттасура в пожизненный «режим абсолютного игнора» и «абсолютный карантин», проведя ритуал вайрагьи (отречённость), перестала его замечать, словно он стал пустым местом и превратился в фоновый шум, Раджа-Мата устроила многолетнюю осаду эмоциональной крепости Сатьявати: «Он тебе родной брат! Ты обязана с ним общаться! Кровные узы — это святое!» — эта мантра звучала в телефонной трубке по десять раз на дню. При этом священное правило «он тебе брат и обязан тебя как минимум уважать» — волшебным образом испарялось. Видимо, в священной книге Раджа-Маты уважение было односторонней обязанностью дочери, распространявшейся даже на отъявленных негодяев, если они являлись носителями «правильной» кармы (или хотя бы её чрева).

Когда претензии Раджа-Маты достигли предела терпения Сатьявати, та перестала оправдываться и перешла в решительное наступление. Холодно, чеканно, глядя матери прямо в глаза, она выдохнула то, о чём та, возможно, боялась признаться даже себе:

— Мама, я прекрасно понимаю, что ты затеяла. Когда Вриттасур в старости останется без дома и без пенсии, ты хочешь оставить мне в наследство этого больного запущенного бомжа, никому не нужного, чтобы я за ним присматривала, содержала и таскала на своём горбу до конца его дней. 

Слова попали точно в цель. Ни крика, ни истерики — только холодная, как лезвие, правда, об которую разбились все материнские «святые» планы по перекладыванию кармической обузы. После этого случая ситуация стала такой, как будто Вриттасура никогда и не существовало. Мать перестала пытаться пристроить его за чужой счёт. План провалился. И Раджа-Мата, впервые в жизни, отступила. И не потому, что осознала свою неправоту, а потому, что поняла, что опытную и повзрослевшую  дочь уже не проведёшь. Прошли те времена, когда из Сатьявати можно было сделать дурочку.

Иногда до Сатьявати доносились слухи о новых деяниях Вриттасура, как он кого-то обманул, предал, оставил ни с чем. Но это больше не было её заботой. Её путь лежал к возвышенным целям, к постижению Истины и возвращению к Богу, в то время как он оставался вечным пленником собственной тени, переносчиком невежества, которое Сатьявати уже научилась распознавать и обходить задолго до сближения.  

Вытекающая мораль: если вам в жизни встретился подобный оборотень, не тратьте драгоценную энергию души на сражение. Просто задействуйте режим «абсолютный карантин» и следуйте своей дхармой (природа, долг). Духовное здоровье дороже. А те, кто ещё встретится на его пути… что ж, для них это станет неизбежным уроком. Пусть и горьким, но необходимым для роста их собственной дживы.

Из личных записок Сатьявати: «Я, конечно, постигаю умом, что для брата была подобна красной тряпке, ибо моя успеваемость в школе сияла, как светильник, выставленный напоказ, раздражая его омрачённую тамасом читту. Но даже это понимание природы его зависти не служит оправданием тому жизненному беспределу, что он творил.

Помнится, ещё в отрочестве, когда его аханкара впервые начала требовать жертв, в меня полетел упрёк, пропитанный ядом сарказма: «Можно подумать, что ты добрая…». Я никогда и не претендовала на роль всепрощающей феи, раздающей благословения направо и налево. Мой буддхи уже тогда был достаточно холоден, чтобы ответить: «Дая (доброта) — это не когда джива постоянно совершает добрые поступки напоказ, а когда она не совершает злых дел и не вредит другим». Это знание пришло ко мне не из шастр, а из внутреннего ощущения дхармы.

Но его демон хаотичного ума не унимался. Следом прилетела новая астра: «Не такая уж ты и умная, как все о тебе думают!». Это была отчаянная попытка затушить мой свет, чтобы его собственная тьма не казалась столь кромешной. Мне пришлось объяснять ему прописные истины, разжёвывая, как неразумному младенцу: «Мать не требует от тебя быть умным. Она требует стараться и получать хорошие оценки. А каким именно способом ты их добудешь — регламента нет. Можешь хоть танец с бубном исполнять перед учителем, если это сработает». Он искал оправданий своей лени, а я — лишь объективных результатов.

Это были merely цветочки детства. Но, к моему глубочайшему сожалению, с возрастом все анартхи в человеке не растворяются, как утренний туман, а лишь усиливаются, прорастая в самые уродливые формы.

Сначала он недоумевал, каким таким чудом наша семья летает по курортам мира, хотя никто из нас не был тунеядцем и не питался чужой энергией. Его тамасичный ум, привыкший паразитировать на серых схемах, отказывался понимать чистые денежные потоки, заработанные честной кармой.

Потом его аппетиты выросли до масштабов вселенской наглости: он возжелал, чтобы мои друзья сделали бесплатный ремонт в его квартире, и у его друзей тоже. Просто за факт дружбы со мной. Эта логика до сих пор неподвластна моему пониманию: причём тут мои друзья, их ресурсы и их время к его шкурным делам? Это было всё равно, что требовать, чтобы чужая корова доилась в его ведро лишь потому, что он родственник её хозяйки.

Когда же он осознал, что план по присвоению чужого труда провалился, и платить всё-таки придётся, началось то, чего я не ожидала даже от носителя такого количества пороков: серьёзные оскорбления, прямые угрозы и грязный шантаж. Но самое страшное и отрезвляющее откровение, которое я когда-либо слышала от родной крови, прозвучало как приговор нашей связи: «Каждый в жизни тянет одеяло на себя». Этой фразой он обнажил передо мной бездну своего падения. Для него не существовало ни преданности, ни бескорыстия, ни дхармы. Только примитивная борьба аханкары за кусок материи. Я пришла к однозначному выводу: человек выбрал свой путь, и зачем мне мешать ему идти по этой выжженной дороге? Пусть тянет своё одеяло, я в его игру больше не играю.

И последнее, финальное обвинение, которым он попытался проломить мою броню, звучало так: «Ты идёшь против семьи». А по сути, это был крик отчаяния от того, что я не способствовала грабежу моих друзей ради его обогащения. Отказ соучаствовать в афёре с неуплатой он расценил как предательство. Но сие требовало уже не праведного гнева, а брезгливого отстранения, ибо попахивало откровенной непорядочностью и криминалом.

Мать годами мотала мне нервы, требуя, чтобы я восстановила общение с братом. Твердила, как сломанная пластинка: «Ты должна его простить!». Она не ведала простой истины, которую я давно приняла: я его простила. Не ради него, а ради себя, чтобы не тащить в колеснице своей дживы тяжёлую, воняющую разложением ношу обид и ненависти.

Но люди, чей буддхи спит глубоким сном, не понимают трёх фундаментальных вещей. Во-первых, прощение — это не индульгенция, предполагающая возобновление общения и возврат к прежнему. Это освобождение себя от груза. Во-вторых, нельзя поступать настолько чудовищно, чтобы потом требовать прощения, как будто ничего не было, ибо карма не стирается одними словами «извини». И в-третьих, самое парадоксальное: объявив о прощении обидчику, мы лишаем его единственного шанса на осознание причинённой боли и на возможность исправиться. Прощая вслух, мы даём ему индульгенцию и позволяем спать спокойно, в то время как его душа остаётся грязной. Моя задача — не спасать его репутацию, а спасти себя саму в Кали-Югу. И я это сделала. Уддхаред атманатманам».

Современный врач, взглянув на историю Вриттасура, не стал бы мудрствовать лукаво. Родился недоношенным, на седьмом месяце, в Казахстане, перед землетрясением. В роддоме паника, стресс, перебои с дыханием для младенца, скорее всего возможен момент кислородного голодания. Его мозг получил первый удар — органическое поражение центральной нервной системы, не предположение, а факт, который в той или иной степени подтвердился бы любым неврологом. Гипоксия в неонатальном периоде бьёт в первую очередь по префронтальной коре — именно туда, где рождается способность тормозить импульсы, планировать, чувствовать чужую боль.

А потом было казарменное воспитание, вечные сравнения с сестрой, которая умнее, послушнее, удобнее. Принижение вместо поддержки. Требования, которым он органически не мог соответствовать. Его повреждённый мозг, вместо того, чтобы найти опору в семье, научился одному: выживать через агрессию, защищаться через антриту (ложь), утверждать себя через подавление слабых. Для эмпатии нужны нейронные связи, которые не сформировались. Для чувства стыда нужно зеркало в глазах другого человека, а в глазах матери он видел только разочарование. Врач развёл бы руками, подытоживая: органическое расстройство личности с диссоциальным синдромом. Причина — перинатальное поражение ЦНС, осложнённое хронической психотравмирующей ситуацией в детстве. Эмпатия снижена органически. Социальные нормы не усвоены из-за дефекта воспитания. Агрессия и импульсивность закреплены как единственно доступные реакции. Лечение малоперспективно не потому, что он безнадёжен, а потому, что сам он не считает себя больным. Для него его поведение — норма. И это, пожалуй, самое страшное.

Вриттасуру не повезло дважды: сначала с рождением, потом с системой, которая добила то, что природа не доделала. Он не выбирал быть таким — он стал таким. И теперь пожинает то, что посеял не только сам, но и те, кто его растил. 

Впрочем, при таком воспитании возможны только два критически противоположных результата — два крайних случая. Первый: Сатьявати — джива (живое существо) в бесконечных поисках Абсолютной Истины, сумевшая переплавить боль в свет. Второй: бесчувственный социопат Вриттасур, переплавивший ту же боль в ненависть к миру. Одна семья, одни условия, а на выходе — небо и земля. 

Но была в этом детском аду ещё одна деталь, которую Сатьявати вспомнила и осознала много позже. Раджа-Мата чаще всего была занята либо хозяйством, либо посиделками с семечками у подъезда с подружками. Вся ответственность за «выгул» брата лежала на Сатьявати, поскольку мать в своём параноидальном страхе боялась оставить мальчика без присмотра — вдруг вырастет бандитом. Разный пол — разные интересы, но ему запрещалось отходить от сестры, которая была старше на четыре года. И Вриттасуру оставалось лишь плестись сзади, куда бы Сатьявати с подругами ни перемещались.

В детстве это была просто обуза. Но когда Сатьявати выросла, абсурд только усилился. Однажды Дхритар пригласил её на свидание в ботанический сад — они тогда только присматривались друг к другу, и воздух был наполнен первой робостью. Мать снова приставила Вриттасура «хвостом», но на этот раз надзирателем был он. Формально — проследить, «с нормальным ли парнем встречается дочь», реально — брата вновь лишили его собственного времени, его интересов и юношеской жизни.

Так мальчика, которому нужны были свои игры, свои приключения и своя стая, превратили в придаток сестры. Его не научили дружить с ровесниками своего пола, не дали побыть вожаком или хотя бы обычным членом мальчишеской стаи. Его научили только одному — подчиняться и плестись сзади.

И в этом крылась чудовищная несправедливость, которую Сатьявати осознала далеко не сразу, а только сейчас. У неё был отец — защитник, наставник, тихая крепость. У неё была свобода за пределами дома: подруги, свои интересы, право выбора. У Вриттасура не было ничего этого. Только мать, которая контролировала, но не растила. Только роль «хвоста» при сестре, которая жила полной жизнью, пока он чахнул на обочине. У него были только запреты и чужие юбки. 

Так в Вриттасуре с детства закладывалась патологическая иршья (зависть) и неспособность к равноправному общению. Его не научили быть другом — его научили быть тенью, а тень, как известно, всегда хочет занять место того, кто её отбрасывает.

И это стало одним из корней его взрослой социопатии. Вриттасур никогда не учился выстраивать горизонтальные связи — только вертикальные: кто главный, кто подчинённый. С матерью он был подчинённым (и ненавидел это). С сестрой — вечным хвостом (и завидовал ей). С теми, кто слабее, становился главным, но не умел быть главным по-человечески, только через подавление: рейдерство, ложь, унижение. Он не знал другого языка. Его никто ему не показал.

Карма, как всегда, просто фиксирует результат. А результат таков: человек, который мог бы стать другим, при определённых обстоятельствах, стал тем, кем стал, и изменить это может только он сам. Но шансов, что он захочет, — ноль целых, ноль десятых.