Глава 2

Прародительница моя на свет явилася, потому как наддекувалися солдаты пришлые над бабой, что в лесу в землянке жила. Та понесла и  разродилась в срок. С неё история и начинается, токмо она ненависть к мужикам и понесла лютую, и бабам ныне горе от того. 

Повреждена была её внутренняя природа и сопротивление возникло и дитя в чреве было проводником, чрез которую и пошла в мир ожогом беда бабья, почти телесное отторжение от матери, родившейся девочки с рыжими волосьями.

Жили они тихо, по Конам своим, Кологодные праздники следили, мирно жили. Женскую суть свою почитали, Силу знали, изучали, да супротив живого не наводили – цену знали, с духами Леса и Той стороны дружбу водили, якшались, помощи не гнушались.

Меня мати родила, я сынов народила. Одного Алексеем нарекла, был он нрава буйного, лихой. Ожениля, всё чин чинарём. Жинка его не взлюбила, детей зачинала и рожала в ненависти к нему. Что поделаешь – бабья доля… он и бил её и за косы с завалинка таскал, хотел, чтобы та привечала его при встрече. А она ни в какую, всё о любви в мечтаньях пребывала, да откуда ж ей, этой любови, взяться-то было?.. время какое! Был мой Алёшенька председателем колхоза, как по нему профессия сложена. И порядок и расчёт. Помню, бывало едет он бричке, сапоги блеском, чуб залихватский, нагайка… огонь горит в его ясных очах. Мне, как матери гордость берёт! Мой, сынок, Алексеюшка мой, я – мать его… да разве ж я мужа своего любила?, какая любовь… так, стерпится – слюбится. И меня муж покалачивал, и я место своё знала, да кожна баба место своё знала. А вот сыны мои отдушиной моей стали.

Вся деревня знала, кто в полюбовницах у кого ходил, волочаек осуждали, по гроб жизни не прощали и ежели замуж-то брали, то до околицы помнили и детей иховых по углам склоняли.

Так и Алёшенька мой бабу завёл себе. Была та яркой, с бусиками да в платках красовалась с бахромой. В неё пальцами особенно и не тыкали – она ж плеха председательска, а он мужик на расправу быстрый да и в начальниках хожевал.

А жонка его невзлюбила потасуху ту, от зависти бабьей, конечно и не только. Живёт в счастии мужик её и любится по хотению, и баба та вольная свободная и не берут её языки чужие. А у жонки зависть чёрная, жалко ей себя, а поделать-то уж ничего и не можется, куда ей деваться-то, хоть и дети выросли.

На своём стояла от боли и горести, гордости доказувала всё чего-то, но кому и зачем? Да не знала, что иначе можно, страх питал и наружу выходил, разъедая вся и всех, её першой. То и было защитой ейной – ушла в себя, спряталась, кому хуже, того и пожалеют може… не жалели, пинали слабых, добивали – всегда было так. То и передала в наследство, сама не ведая.

 Сыновей мы пестили, гордость за успехи их за душу брала, а вот к девкам строгий учёт был: чтоб в подолЕ не принесла, позору чтобы не сделала да чтоб форточку свою в бане не рассупонила. В строгости девок держали, сами матери жестокостью удивляли, коли дело до разбору доходило.

 Да, погодь, не дыми… матери сами, желаючи от недоли уберечь – дочерям своим рассвет ихний перекрывали. Невдомёк им было, что иначе можно было с мужиком жить. Да как переломить жизь ту – неведомо? Вот и себя лишиали, дочерям внушали, что нету той любови и чуства нету и незачем начинать думы на сию тему. 

А ежели всё ж таки отец и любил дочь свою: и слово доброе ей кажет, и по голове русой гладит, и на коленки садит, и сказками развесёлыми развлекает, и на рынок берёт и юбки купляет, то были такие матерЯ, что ревность дикую в себе гасить не сумели. Как так?! Меня не полюбляе, а выскочку чумазую, что я ему рОдила, балуе? Где ж тут сердце материнское? Всё погибло давно… надо ль сказывать, что за судьбинушка такую дочерь ждала?