Часть первая.
Глава I
О том, как заканчивается юность:
Королевство Эльдхейм начиналось с холода.
Не с мороза — с воздуха. Он был плотным, строгим, будто сама земля здесь привыкла не впускать внутрь ничего лишнего. Каменные улицы, узкие окна, фасады без украшений. Даже люди двигались сдержанно, словно каждый их шаг был заранее взвешен.
Эльдхеймом правил король Фридрих II — человек старой школы, для которого порядок значил больше, чем сострадание. Он не стремился к войнам, но уважал силу, и потому государство держалось на торговле, портах и верфях. Корабли здесь строили так же, как и судьбы, — надолго и без права на ошибку.
Сюда не приезжали за новой жизнью.
Сюда приезжали, когда прежняя заканчивалась.
Он прибыл поздней осенью.
Корабль вошёл в порт без торжественных встреч. Мужчина стоял у борта, не снимая перчаток, и смотрел на берег — туда, где чужая страна должна была стать его убежищем. За спиной остались годы, в которых было слишком много надежд и слишком мало ответов.
Ему было двадцать семь.
И он был старшим — всегда.
Отец умер внезапно. Дом опустел быстро, но тишина задержалась в нём надолго. Мать, Элизабет Рошфор, словно уменьшилась — стала тише, тоньше, будто часть её осталась там, где он уже не мог до неё дотянуться.
Младшие братья — Александр Рошфор и Теодор Рошфор — взяли на себя дела: объединили предприятия, расширили их, приобрели земли за городом и настояли, чтобы мать переехала к ним. Там было светлее, безопаснее, разумнее.
Он не спорил.
Он редко спорил, когда знал, что должен уступить.
Родительский дом Генри Рошфор не продал. Оставил его нетронутым — как запертую комнату в собственной памяти. В глубине души жила почти детская надежда: однажды всё вернётся. Что Элизабет снова будет ждать у окна. Что за столом вновь соберутся все. Что прошлое можно открыть ключом, если достаточно долго его не терять.
Но уже тогда он понимал — это иллюзия.
Люди уходят.
А дома остаются лишь оболочками.
Он был старшим не по возрасту — по сути. Даже при живом отце тот советовался с ним, доверял цифры, маршруты, контракты. Генри рано привык к ответственности — и так же рано понял, что за неё редко благодарят.
Решение уехать братья восприняли тяжело. Они не произнесли этого вслух, но в их взглядах читалось: он уходит не только из города — он уходит из семьи.
Это стала ещё одна дверь, которую он закрыл.
Медленно.
Навсегда.
Париж он покидал с тем же чувством.
Когда-то именно там жизнь казалась простой и понятной. Ему было девятнадцать, когда он понял, что любит Эмилию Эммондс. Они знали друг друга с юности; их будущее обсуждали за ужинами — как нечто само собой разумеющееся.
Он верил в это будущее.
Эмилия была красива — холодной, выверенной красотой. Она умела быть безупречной. Его привлекала её сдержанность; он принимал её за глубину.
В тот вечер они возвращались с бала. Город смеялся, улицы были полны масок — праздник стирал границы между игрой и безрассудством.
Когда из тени вышли фигуры, он не колебался ни секунды.
Он закрыл её собой.
Крик.
Удар.
Боль пришла не сразу. Сначала был солёный привкус крови и холод стали, скользнувшей от виска к самой челюсти.
Позже ему сказали: это были её друзья. Глупая шутка. Переодетые. Смех, зашедший слишком далеко.
Сильвия пришла в лечебницу через несколько дней. Она смотрела на бинты, но избегала его взгляда, словно боялась увидеть в нём собственное отражение.
— Ты не понимаешь, что ты натворил… — сказала она.
— Нам не стоит больше видеться. Прощай, Генри.
В её голосе не было жалости — лишь брезгливость к ситуации, ставшей слишком «некрасивой» для её идеального мира. Она ушла, не оглянувшись.
Он остался в Париже ещё на несколько лет. Видел её на балах. Видел, как рядом появлялись другие. И с каждым разом в нём крепло убеждение: любовь — это всегда ошибка.
Когда пришло письмо от юристов, он уже знал, что уедет.
Шрам он больше не скрывал. Тонкий, рваный след, пересекавший левую щеку, стал его настоящим лицом. Здесь, среди суровых моряков и каменных стен Эльдхейма, он выглядел не как уродство, а как печать опыта.
Суда. Верфи. Контракты.
Эльдхейм нуждался в таких, как он — молчаливых, надёжных, умеющих не задавать лишних вопросов.
Особняк на окраине столицы он купил без осмотра. Камень. Простор. Сад. Заброшенная оранжерея.
Он набрал прислугу. Установил правила:
не шуметь,
не приближаться,
не смотреть слишком долго.
И потому тот день, когда он вышёл на рынок — без охраны, без причины, — стал первой трещиной в идеально выстроенной изоляции.
Сначала он услышал голос.
Тихий. Спокойный. Уверенный.
Потом увидел руки — в земле, но аккуратные.
А потом — её.
Она продавала растения. Не зазывая. Не торопя. Просто была — живая, настоящая, не боящаяся смотреть прямо.
Он ушёл, ничего не купив.
Но впервые за
долгие годы он не чувствовал, что окончательно опоздал.