Погода в доме:
Глава XXXIX
Сентябрь вступил в свои права без всякого предупреждения, словно обиженный гость, явившийся без стука. Небо потемнело разом, дожди пошли густые, настойчивые, с ветром, который выворачивал кроны деревьев и гнал воду по дорогам так, что колеи исчезали на глазах. Землю размывало до каши, и всякая попытка выбраться за пределы имения казалась безрассудством: повозки вязли, лошади уставали, а вести из внешнего мира замирали на недели.
Работа на воздухе стала невозможной. Теплица стояла закрытая, стекла её звенели от дождя, и растения, казалось, затаили дыхание. И тогда экономка взяла власть в доме с особым рвением.
— Раз уж небеса не дают трудиться снаружи, — сухо объявила Джулия, — дом должен быть приведён в порядок до последней пылинки.
И начались дни бесконечной, изматывающей работы. Снимали тяжёлые шторы, выбивали и чистили ковры жёсткими щётками, мыли полы до белизны, натирали лестницы, перетаскивали мебель. Руки ныли и немели, ноги гудели, колени болели так, что по вечерам многие едва поднимались по лестнице. Но жалоб никто не слушал.
Джулия ходила по дому, как тень с острым взглядом. После истории с письмами она избегала смотреть в глаза и Люси, и — особенно — Марии. Проходила мимо них холодно, будто они были частью мебели, не стоящей внимания. Ни слова, ни замечания — лишь короткие приказы, брошенные в воздух.
Зато на кухне она преображалась. С поваром она была почти любезна, позволяла себе улыбку, задерживалась дольше обычного, обсуждала запасы, приправы, меню на неделю вперёд. Это не могло не бросаться в глаза.
Однажды в прихожей раздался резкий голос кучера. Он спорил с Джулией — негромко, но напряжённо. Слова долетали обрывками: про лошадей, про ненужные распоряжения, про усталость людей. Экономка ответила ему холодно и резко, и кучер, сжав губы, вышел, хлопнув дверью сильнее, чем следовало.
Позже Фрэнк позволил себе выговор. Его голос был спокойнее, но в нём слышалось явное недовольство. Он напоминал о порядке, о мерах, о том, что дом держится не только на строгости, но и на людях. Джулия выслушала его с каменным лицом, не перебив ни разу, и лишь в конце сухо заметила, что она знает свои обязанности лучше других.
После этого в доме стало ещё тише.
Люси и Мария чувствовали это особенно остро. Они работали молча, рядом, но будто в разных мирах. Между движениями тряпок и щёток, между шагами по мокрым коридорам, в них нарастало чувство тяжёлого ожидания. Письма не приходили. Ответов не было. А равнодушие Джулии давило сильнее любой усталости.
Дом был чист, выскоблен, вымыт до блеска — и всё же казался холодным, как будто вместе с дождями в него проникло нечто глухое и недоброе, осевшее в стенах и взглядах.
К вечеру усталость сделала своё дело: люди начали терять счёт дням. За ужином, когда шум дождя за окнами был почти привычным фоном, кто-то вдруг произнёс вполголоса, словно сам не веря:
— А ведь сегодня уже двадцатое сентября…
За столом прокатилось движение. Кто-то ахнул, кто-то устало вздохнул, кто-то покачал головой.
— Господи, как же летит время, — откликнулась кухонная помощница, вытирая руки о фартук. — Будто вчера только август был.
— А у меня и вовсе всё смешалось, — добавил старший работник. — Дожди, работа, одно и то же каждый день… Проснулся — и не знаешь, какое число.
Экономки в столовой не было, и это будто развязало всем языки. Шёпот быстро сменился оживлёнными разговорами.
— Вы заметили, какая она стала? — начала прачка, наклоняясь ближе к столу. — Раньше строгая была, да, но хоть справедливая. А теперь… злая, как будто кто ей соль в душу насыпал.
— Мне за вчерашний день выговор устроила, — перебил её конюх. — За то, что я ведро не там поставил. Сказала, что вычтет из жалованья. За ведро!
— А мне, — подхватила другая женщина, — запретила выходить на двор после девяти. Я ж не девка на выданье, мне сорок лет! А она — «порядок есть порядок».
— Помните, как она мальчишку из кухни выгнала? — вставил кто-то с дальнего конца стола. — За то, что тот кусок хлеба съел без спроса. Целый день потом без еды оставила.
— А со мной… — тихо сказала горничная, — со мной она неделями не разговаривала. Потому что я не так штору повесила. Смотрела сквозь меня, будто я пустое место.
Голоса накладывались один на другой, каждый вспоминал своё. В этих историях Джулия представала жёсткой, холодной, мстительной — и это было не похоже на прежнюю, хотя и строгую, но понятную экономку.
Мария и Люси сидели, забыв про ужин. Они смотрели на говорящих широко раскрытыми глазами, словно внезапно увидели то, что долго скрывалось за стенами дома. Оказалось, они не одни. Ненависть и страх копились здесь давно, просто раньше никто не решался говорить вслух.
— Вот что значит вместе ужинать, — тихо прошептала Люси Марии. — Столько узнаёшь…
В этот момент кто-то за столом спросил почти невзначай:
— А кстати… где её дочь, Эмилия? Что-то её давно не видно. Ни овощи не чистит, ни помои не носит, ни к животным не выходит.
Столовая вновь оживилась.
— Говорят, болеет, — откликнулась женщина с кухни. — Лежит у себя.
— А я слышал, что она с матерью поссорилась, — сказал другой. — Дверь хлопнула так, что стены задрожали.
Мария встрепенулась.
— Если она болеет, к ней нужно зайти, — сказала она искренне, почти сразу.
— Да, — кивнула Люси, — но давай ещё немного послушаем… Мне кажется, сейчас всплывёт ещё что-то.
И в ту же секунду заскрипела дверь.
Джулия вошла в столовую.
Разговор оборвался мгновенно, словно его ножом перерезали. Ложки замерли, взгляды опустились, кто-то кашлянул, кто-то поспешно уставился в тарелку. Экономка окинула всех быстрым, цепким взглядом и прошла вперёд, не сказав ни слова.
Мария вдруг ясно почувствовала: ещё месяц назад здесь сидели другие люди — пусть уставшие, но живые, смеющиеся, способные говорить друг с другом без страха. А теперь между ними стояла тишина, тяжёлая и холодная, как осенний дождь за окнами.