Глава 2. Тонкая нить и эхо прошлого

В один из таких спокойных дней Мира обнаружила, что её «забытье» имеет странную особенность. Каждый раз, когда она проходила мимо зеркальных скал, она видела в них не только себя.

На мгновение в глубине камня мелькал образ — тонкая золотистая нить, тянущаяся от её запястья куда-то далеко вверх, в сторону далекой, едва видимой голубой точки — Земли.

— Я ведь обрезала её, — шептала Мира, касаясь руки. — Я ведь улетела.

Но нить пульсировала. Она была похожа на тончайший волос, почти невидимый, но прочный. Эта нить была соткана из всех несказанных слов и той самой «капли сожаления».

Однажды, гуляя по Сиреневому лесу, Мира увидела его.

 Это был Орион- Странника. Он жил на Луне уже сотни лет. Его кожа была почти прозрачной, а глаза светились серебром.

 О котором ходили легенды среди немногих колонистов. Он выглядел как человек, но его движения были слишком плавными, а кожа отливала серебром, словно он сам стал частью этой лунной поверхности. Орион сидел на краю кратера, перебирая в пальцах горсть светящихся камней.

— Ты пытаешься забыть его, Мира, — не спросил, а утвердил он, проходя мимо. — Но Сиреневая Луна не стирает любовь. Она лишь делает её безболезненной, как старый шрам.

— Откуда ты знаешь моё имя? — Мира спрыгнула с валуна, чувствуя, как под ногами хрустят мелкие кристаллы.

— Твоя нить звенит слишком громко. Она бьется о скалы Элириума, как натянутая струна. Ты улетела на край Галактики, но ты всё еще держишь его за руку.

— Я хочу, чтобы нить исчезла, — ответила Мира. — Я хочу быть свободной.

Странник остановился и указал на небо.

— Нить исчезнет только тогда, когда ты перестанешь за неё дергать. Каждый раз, когда ты думаешь о нем «хотя бы на мгновение», ты натягиваешь её. И он чувствует это там, на Земле.

Он протянул ей один из своих светящихся камней.

— Сожми его, когда решишься. Либо оборви нить окончательно, отдав мне свою последнюю память о нем… либо позволь нити потянуть тебя назад.

Мира осталась стоять на краю кратера одна. Ветер трепал её легкое платье, а сиреневая трава у её ног пела о том, что забвение — это самая дорогая цена за покой. Она посмотрела на тонкую нить на запястье. Впервые за всё время пребывания на Элириуме ей захотелось, чтобы пошел дождь.

Первые месяцы на Луне, которую местные жители называли Элириум, слились для Миры в одну бесконечную розовую дымку. Здесь не было времени в земном понимании: солнце, огромное и ласковое, замерло в зените, заливая долины мягким жемчужным светом. Мира поселилась в «живом» куполе — строении из полупрозрачного органического стекла, которое каждое утро самоочищалось от звездной пыли.

Её быт стал простым и тягучим, как серебряная вода в местных реках. Она просыпалась не от звонка будильника, а от того, что стены её дома начинали тихо вибрировать, улавливая песню сиреневых трав. Эти травы, высокие, выше человеческого роста, колыхались даже в безветрие, издавая звук, похожий на шепот тысяч невидимых флейт.

Мира выходила на террасу, ступая босыми ногами по фиолетовому песку, который на ощупь напоминал теплый шелк. Она завтракала прозрачными сферами, которые собирала в Световых садах — они были полны прохладного нектара, пахнущего медом и забытыми снами. Здесь, на Элириуме, тело становилось легким, а мысли — прозрачными. Казалось, гравитация Луны вытягивала из души всю свинцовую тяжесть прошлого.

— Я почти не помню его лица, — шептала она своему отражению, склоняясь над зеркальным ручьем. — Только тепло его ладони… и то, как пахнет мокрый асфальт в нашем дворе.

Но Луна была коварна. Стоило Мире на мгновение закрыть глаза, как в тишине элириумского лета она начинала слышать… дождь. Тот самый, серый, земной. Это была та самая «тоненькая нить», которую она не смогла обрезать. Она пульсировала на её запястье, почти невидимая, но прочная, как стальной трос. Эта нить была соткана из её сожалений, из тех слов, что застряли в горле перед самым вылетом.