Глава 7. Треснувший тростник и блеск старого фрака

Генеральная репетиция проходила в Малом зале филармонии. Под руководством Бориса Эдуардовича Каца «Ленинградский ритм» обретал ту самую монолитную мощь, которой Васе так не хватало в подвале. Но Аристов не собирался сдаваться. Он понимал: если этот «сброд» выйдет на сцену под крылом легендарного дирижера, его карьере в Ленинграде придет конец.

— Тверже, Сёма! Фортепиано не должно шептать, оно должно чеканить шаг! — Кац взмахнул тонкой палочкой.

Вася поднес саксофон к губам, приготовившись к сольному переходу, но вместо чистого, полетного звука из раструба вырвался жалкий, дребезжащий хрип. Музыканты замерли. Нина опустила смычок.

— Что такое, Иванов? Переволновались? — раздался ядовитый голос из темного партера.

Аристов сидел в пятом ряду, сложив руки на груди. Он зашел «проконтролировать» репетицию. Вася лихорадочно осмотрел мундштук. Трость — тонкая пластинка из камыша, без которой саксофон нем — была треснута ровно посередине. Кто-то пробрался в гримерку и аккуратно надрезал её бритвой.

— У меня нет запасной, — прошептал Вася, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — В Ленинграде их не купить, только под заказ из Москвы…

Кац нахмурился, бросив на Аристова уничтожающий взгляд.

— Репетиция окончена. Всем отдыхать. Иванов, зайдите ко мне.

Аристов довольно ухмыльнулся и вышел из зала, чеканя шаг. Он был уверен, что победил. Но он не знал, на что способен Жоржик, когда дело касается спасения «короля».

Пока Вася в отчаянии сидел в каморке дирижера, Жоржик развил бурную деятельность. Он знал одного моряка с торгового судна «Балтика», который вчера вернулся из Финляндии.

— Мне нужны трости «Vandoren» и пять комплектов костюмов, чтобы не стыдно было перед королевой Англии! — Жоржик вывалил на стол моряка все свои сбережения и золотые часы отца. — Выручай, брат, завтра решается судьба джаза в СССР!

К полуночи в подвале на Петроградке кипела работа. Жоржик притащил не просто одежду, а настоящие трофеи: темно-синие пиджаки с иголочки, узкие галстуки-селедки и — о чудо! — коробку настоящих французских тростей для саксофона. Нина всю ночь сидела с иголкой, подшивая брюки ребятам и украшая своё платье остатками оранжевого шелка от Васиного галстука.

Они выглядели теперь не как подвальные изгои, а как «звезды», сошедшие с обложек заграничных журналов, которые Вася прятал под матрасом.

За три часа до рассвета Вася и Нина выбрались на крышу своего дома. Город под ними спал, укрытый серой пеленой тумана. Шпиль Петропавловки пронзал небо, как серебряная игла.

— Страшно? — спросил Вася, набрасывая свой плащ на плечи Нины.

— Страшно, что завтра всё может закончиться, — она прижалась к нему. — Если Аристов добьется своего, нас не просто выгонят. Нас раздавят. Ты снова пойдешь на завод, а я… я не смогу больше играть Шопена, зная, что в мире есть твой джаз.

Вася достал из футляра саксофон, вставил новую, пахнущую свежим деревом трость и издал один-единственный звук — тихий, чистый, уверенный. Он улетел в сторону Невы, растворившись в гуле просыпающегося города.

— Завтра мы не просто играем музыку, Нина. Мы открываем дверь. И если мы в неё войдем, закрыть её уже не сможет ни один Аристов в мире. Обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Что бы ни случилось на сцене, не переставай играть. Даже если выключат свет, даже если вызовут милицию. Пока звучит твоя скрипка, я буду рядом.

Нина посмотрела ему в глаза. В этом взгляде больше не было тихой отличницы из консерватории.

— Я буду играть, Вася. До последней струны.

Они стояли на крыше, провожая последнюю ночь своего подполья. Впереди был «Дом искусств», комиссия и оранжевый рассвет, который уже начинал окрашивать верхушки домов в цвет Васиного галстука.