Влияние медведя 3

Глава третья

Человек, назвавшийся Артуром Блейком, появился в городе за два дня до воскресенья, но Рябов узнал о его существовании только в субботу вечером. Блейк не ходил на собрания, не искал контактов с адептами, не оставлял следов. Он действовал так, как действуют профессионалы его уровня: изучил объект, составил психологический профиль, выявил уязвимости и нанёс удар в нужное время и в нужном месте.

Уязвимостей у Рябова было две: Наталия и растущее чувство, что его загнали в угол. Блейк использовал обе.

Он пришёл в субботу, в девятом часу вечера, когда осенние сумерки уже сгустились в полноценную тьму, а редкие фонари на окраинной улице лишь подчёркивали её, а не разгоняли. Рябов только вернулся из храма, где провёл последние приготовления к воскресному собранию, и теперь сидел у себя в комнате, перебирая бумаги — те самые, что собирался сжечь.

Стук в дверь был коротким, уверенным. Не так стучали адепты. Не так стучала Наталия. Не так стучали проверяющие.

— Открыто, — сказал Рябов.

Вошедший был высок, сухощав, одет в неприметное серое пальто — такое, в каких ходят командировочные инженеры средней руки. Лицо у него было из тех, что забываются сразу после того, как человек выходит из комнаты. Но глаза — вот что Рябов заметил первым делом. Глаза у гостя были холодные, оценивающие, лишённые того характерного расслабленного блеска, какой бывает у людей, попавших под поле прибора. Этот человек не был адептом. И он не боялся.

— Добрый вечер, — сказал гость, присаживаясь на стул без приглашения. — Моё имя Артур Блейк. Я представляю интересы одной европейской организации, названия которой вам слышать не обязательно. У нас с вами есть общая проблема и общий интерес.

Рябов медленно опустил руку под стол, где в ящике лежал портативный излучатель.

— Не стоит, — сказал Блейк, заметив движение. — На меня ваш прибор не подействует. Я прошёл курс подготовки. Теменная доля экранирована. — Он коснулся виска кончиком пальца. — Фармакология, знаете ли. Определённые препараты, определённые тренировки. Ваш луч для меня — просто лёгкое покалывание. Не более.

Рябов убрал руку. Он не знал, врёт гость или нет, но проверять не хотелось. Вместо этого он спросил:

— Что вам нужно?

— Вы. Точнее, ваш прибор. Ещё точнее — технология, на которой он основан. — Блейк говорил спокойно, почти лениво, но в голосе его чувствовалась та особая уверенность, какая бывает у людей, привыкших получать то, что они хотят. — Вы, господин Рябов, сидите на золотой жиле, но не можете ею воспользоваться. Завтра здесь будет группа захвата. Вы это знаете. Я это знаю. Ваша паства отправится в фильтрационные лагеря. Прибор изымут и запрячут в сейф до следующего тысячелетия. А вы — вы отправитесь туда, куда отправляются все, кто слишком много знает и слишком мало контролирует.

— Откуда вы знаете про группу захвата?

— У нас хорошая разведка. — Блейк позволил себе лёгкую улыбку, больше похожую на оскал. — Лучше, чем у вашего Управления секретного взаимодействия. Мы следили за разработками «Альфы» с самого начала. Мы знали о лаборатории в тайге. Мы знали, что документация не была уничтожена полностью. Мы ждали, когда кто-нибудь — достаточно умный и достаточно безрассудный — найдёт её и запустит заново. Вы нашли. Вы запустили. Теперь мы хотим получить результат.

— В обмен на что?

Блейк достал из внутреннего кармана конверт. В конверте лежали документы: паспорт на имя Сергея Викторовича Никонова, тридцати двух лет, жителя Новосибирска. Авиабилет до Москвы на завтрашний рейс, вылет в 6:15 утра. Ещё один билет — Москва–Берлин, с пересадкой во Франкфурте. И фотография — небольшая, но уютная лаборатория где-то в Оксфордшире, с новейшим оборудованием и людьми в белых халатах, готовыми работать под началом нового руководителя.

— Мы предлагаем вам выход, — продолжал Блейк. — Вы передаёте нам центральный элемент вашего усилителя — тот самый резонатор, который вы собрали на основе схем «Альфы». Остальное можете оставить здесь, пусть ваши чекисты подавятся. С этим элементом и вашими знаниями мы сможем воспроизвести технологию в наших условиях. Вы получаете новую личность, новую лабораторию, неограниченное финансирование и — что важнее всего — свободу. В Англии нет Управления секретного взаимодействия. Там вообще много чего нет из того, что есть здесь.

Рябов смотрел на документы. Предложение было щедрым — настолько щедрым, что вызывало подозрения. Но в главном Блейк был прав: времени не оставалось. Если завтра штурм — он теряет всё.

— Мне нужно подумать, — сказал он.

— Думайте быстро. Я буду ждать вас у чёрного входа в кинотеатр в полночь. Вы придёте с резонатором и со всем, что сочтёте нужным взять. Мы уедем сегодня же. К утру будем в Москве. — Блейк поднялся. — И ещё одно, господин Рябов. Ваша женщина. Наталия. Она не должна знать.

— Почему?

— Потому что она — ваше слабое место. Через неё вас найдут за полчаса. Её телефон уже прослушивается, квартира — под наблюдением. Если вы позвоните ей или попытаетесь забрать с собой — операция провалена. — Блейк направился к двери, но у порога обернулся. — Это бизнес, господин Рябов. Не более. Но бизнес, в котором на кону ваша жизнь.

Он вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и тревожную, звенящую тишину.

Рябов сидел неподвижно минуту, может, две. Потом встал, достал из тайника излучатель и положил на стол. Рядом — конверт с документами.

Он думал о Наталии. О том, как она стояла у окна и говорила: «Останься». О том, как держала его под руку в парке. О том, что она была единственным человеком, который верил в него, а не в поле прибора. И о том, что Блейк прав: брать её с собой нельзя.

Но оставить её здесь — значило обречь на допросы, фильтрацию, возможно, тюрьму.

Он снял трубку телефона и набрал её номер. Гудки шли долго — десять, пятнадцать секунд. Никто не ответил.

Рябов набрал снова. Снова гудки. Снова тишина.

Странно. Она всегда отвечала. Даже ночью.

Он положил трубку и подошёл к окну. Фонарь горел, как всегда, но что-то изменилось в мире за стеклом. Что-то неуловимое, как сдвиг частоты на генераторе.

В этот момент он и принял решение. Не из страха. Не из жадности. Из холодного, трезвого расчёта, который стал его второй натурой. Прибор можно собрать заново. Паству — набрать новую. Наталию… Наталию он найдёт потом, когда всё уляжется. Или не найдёт. Жизнь продолжалась.

Он начал собираться.

Кайсаров сидел в гостиничном номере и слушал.

Прослушка телефона Рябова была установлена два дня назад — без санкции суда, разумеется, но в их ведомстве на такие мелочи давно не обращали внимания. Линия шла через коммутатор на почтамте, и сигнал передавался на небольшой приёмник, подключённый к диктофону. Кайсаров прослушивал записи каждый вечер, но до сих пор ничего интересного не было: короткие разговоры с Виктором, ещё короче — с Наталией, какие-то бытовые поручения.

Сегодняшний вечер был другим.

Сначала — звонок на квартиру Наталии. Пять гудков. Отбой. Снова звонок. Снова пять гудков. Отбой. Кайсаров знал, что Рябов звонил из дома — его линия определилась сразу. Но почему Наталия не отвечала? Она должна была быть дома — по крайней мере, час назад, когда Кайсаров проходил мимо её дома, в окнах горел свет.

Интуиция — та самая, из-за которой Лиханин считал его излишне дотошным, — забила тревогу.

Кайсаров оделся, проверил пистолет, взял портативный детектор и вышел в ночь. До дома Наталии было пятнадцать минут пешком. Он прошёл их за десять.

Подъезд был не заперт — обычное дело для провинциальных домов. Он поднялся на четвёртый этаж, нашёл нужную дверь и прислушался. Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни звука работающего телевизора. Только где-то наверху капала вода из крана.

Он позвонил. Никто не открыл.

Тогда он достал отмычку — стандартный набор, входящий в снаряжение любого оперативника, — и аккуратно, почти бесшумно, открыл замок.

В прихожей горел свет. На вешалке висело её пальто. На полу стояли тапочки — те самые домашние тапочки с помпонами, которые носят женщины, живущие одни.

Наталия лежала в комнате, на полу у телефонного столика. Трубка свисала со шнура, покачиваясь из стороны в сторону, и из неё доносился размеренный гудок. Удар был нанесён сзади, профессионально и безжалостно — один точный удар в основание черепа. Она умерла мгновенно, даже не успев понять, что случилось. Лицо её, обращённое к потолку, было спокойным — таким, каким бывает лицо человека, который просто не ожидал удара.

Кайсаров замер в дверях. Он видел смерть много раз — на войне, на спецоперациях, в камерах для допросов, — но сейчас, глядя на эту женщину, которая ещё утром пила чай и смотрела в окно, он почувствовал то, что чувствовал редко: холодную, методичную ярость. Не к убийце — к тому, кто это заказал. К тому, кто использовал её как разменную монету в игре, смысла которой она даже не понимала.

Он заставил себя отвлечься от эмоций. Эмоции в его работе были роскошью, которую он не мог себе позволить.

Первым делом — звонок Лиханину.

— Первый, — доложил он, когда на том конце сняли трубку. — Объект «Спутник» мёртв. Убита примерно час назад. Профессионально. Почерк не местный.

Лиханин помолчал. Потом спросил:

— Рябов?

— Пытался дозвониться до неё дважды в последние полчаса. Судя по времени звонков, после убийства. — Кайсаров бросил взгляд на часы. — Либо он не знает, либо у него железные нервы. Я склоняюсь к первому.

— Кто тогда?

— Неизвестно. Но в городе появился кто-то третий. Кто-то, кто знает об операции. Кто-то, кто тоже охотится на Рябова. Или на прибор.

Лиханин выругался — тихо, сквозь зубы, но весьма выразительно.

— Группа захвата выехала, — сказал он. — Будут в городе к пяти утра. Штурм кинотеатра — в восемь, перед началом собрания. Мэр уже подготовлен. Легенда — утечка химикатов из подвала кинотеатра. Квартал оцепят, гражданских эвакуируют.

— Поздно, — сказал Кайсаров. — Если третий игрок уже здесь, он не будет ждать утра. Рябов — его цель. Возможно, они уже в контакте.

— Твои действия?

— Выдвигаюсь к кинотеатру. Наблюдение до подхода группы. Если увижу Рябова — задержу самостоятельно.

— Рискованно.

— Рискованнее упустить.

Пауза.

— Добро, — сказал Лиханин. — Действуй. Но Кайсаров… постарайся взять живым. И третьего тоже. Мне нужны ответы.

Кайсаров положил трубку, бросил последний взгляд на Наталию и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Тело обнаружат утром — соседи, милиция, суета. К тому времени всё уже кончится. Или только начнётся.

Он шёл к кинотеатру дворами, держась в тени и поминутно проверяя детектор. Фон в городе был повышенный — сказывалась близость прибора. Но пока — без всплесков. Рябов ещё не включил излучатель. Или включил, но направленно.

Кинотеатр «Октябрь» высился в конце улицы тёмной громадой, лишь у чёрного входа горела тусклая лампочка. Кайсаров занял позицию в арке соседнего дома — достаточно близко, чтобы видеть вход, достаточно далеко, чтобы не быть замеченным. Часы показывали без четверти двенадцать.

В полночь у чёрного входа появились двое.

Рябова Кайсаров узнал сразу — по фигуре, по походке, по тому, как он нёс объёмистый чемодан. Второй был незнаком: высокий, в сером пальто, двигался с кошачьей грацией профессионала. В руках у него тоже был чемодан — плоский, похожий на те, в каких перевозят аппаратуру.

Они вошли внутрь. Кайсаров отметил время — 00:03.

Теперь всё зависело от того, как быстро они выйдут и куда направятся. Если у них транспорт — придётся импровизировать. Если пойдут пешком — он успеет сообщить группе.

Время потекло медленно, как вода из неисправного крана. 00:15. 00:30. 00:45.

В 00:52 они вышли. Чемоданы были тяжелее, чем прежде, — видимо, Рябов забрал не только резонатор, но и кое-что ещё. Кайсаров напрягся. Фон полностью упал, прибор отключили.

Они свернули в проходной двор, потом — в переулок, потом — на параллельную улицу, где стояла машина. Тёмная «Волга» с выключенными фарами. Третий сообщник — водитель — ждал за рулём.

Кайсаров понял, что времени звонить в штаб уже нет. Машина тронулась, и он принял решение, которое Лиханин назвал бы «самодеятельностью», а сам он — единственно возможным вариантом.

Он поймал такси — чудом, в такое время, — и бросил водителю:

— За той «Волгой». Не светись. Двойной тариф.

Водитель, пожилой мужик с лицом человека, многое повидавшего, хмыкнул и нажал на газ.

Группа зачистки прибыла в город в 05:10.

Два микроавтобуса без опознавательных знаков, двенадцать человек в штатском, но с выправкой, не оставляющей сомнений в роде занятий. Старший группы — майор с фамилией Горелов и лицом, начисто лишённым эмоций, — разместил людей в здании напротив кинотеатра, реквизированном под оперативный штаб.

Мэр города, разбуженный звонком из области в четыре утра, действовал по инструкции. К шести утра квартал был оцеплен. Жильцам окрестных домов объявили по громкой связи: «Внимание! В подвале кинотеатра “Октябрь” обнаружена утечка химических веществ. Возможно токсическое заражение. Просьба сохранять спокойствие, покинуть квартиры и проследовать к автобусам для временной эвакуации. Повторяю…»

Гражданские выходили из подъездов — заспанные, перепуганные, кутающиеся в одеяла и пальто. Дети плакали. Старухи крестились. Милиция оцепляла периметр, стараясь не отвечать на вопросы, которых и так было слишком много.

К восьми утра квартал опустел. Остались только опергруппа, оцепление и пустой кинотеатр.

Горелов, получив доклады от разведчиков, нахмурился. Что-то шло не так. По плану, к этому времени у кинотеатра уже должны были собираться адепты «Пути» — воскресное собрание было анонсировано заранее. Но площадь перед входом оставалась пустой.

— Может, слухи об эвакуации дошли? — предположил заместитель.

— Или их предупредили, — ответил Горелов. — Связь с Кайсаровым есть?

— Нет. Последний доклад — в ноль-сорок пять. С тех пор молчит.

Горелов выругался — примерно теми же словами, что и Лиханин часом ранее. Впрочем, приказ оставался приказом. В 08:15 он отдал команду на штурм.

Спецназовцы в специальных шлемах — тех самых, с экранированием теменной зоны, разработанных ещё для операций по нейтрализации лабораторий «Альфа», — вошли в здание через главный вход, через чёрный ход и через крышу. Действовали быстро, слаженно, как на учениях.

Зал был пуст.

Скамьи стояли ровными рядами. Сцена была задрапирована белой тканью. Символ «Пути» — расходящиеся круги — висел на своём месте. Но ни людей, ни прибора, ни Учителя.

В подсобке под сценой Горелов нашёл следы поспешных сборов: обрывки проводов, пустые крепления, несколько списанных аккумуляторов, которые Рябов не счёл нужным забирать. Главный элемент — резонатор — исчез.

— Ушёл, — констатировал Горелов в докладе Лиханину. — Предположительно, минувшей ночью. Вместе с неизвестным сообщником. Кайсаров, по всей видимости, ведёт преследование. Его местонахождение неизвестно.

Лиханин выслушал доклад молча. Потом отдал приказ, который ему самому не нравился:

— Объявить Кайсарова в розыск как свидетеля. Рябова — как особо опасного. Ориентировку разослать по всем аэропортам, вокзалам, постам ГАИ. Фотографию — из личного дела. И свяжитесь с Москвой. Если они летят — перехватывать на подлёте.

Он положил трубку и долго смотрел на карту, висевшую на стене. Где-то на ней, между областным центром и Москвой, двигалась тёмная «Волга», а в ней сидел человек, который думал, что переиграл всех. А следом за ним ехал другой человек, который думал, что ещё может всё исправить.

Ошибались оба.

Самолёт на Москву вылетал через два часа.

Москва встретила их предрассветной мглой и мокрым снегом, который падал не столько с неба, сколько из воздуха — липкий, тяжёлый, превращающий улицы в месиво. Рябов смотрел на столицу через запотевшее стекло такси и не чувствовал ничего — ни страха, ни торжества. Только пустоту, какая бывает после долгого бега, когда дыхание ещё не восстановилось, а финиш уже не радует.

Блейк сидел рядом, прямой и невозмутимый, как манекен. За всю дорогу от аэропорта он не проронил ни слова — только раз, когда проезжали мимо какого-то облупленного здания с колоннами, заметил: «Здесь раньше был ресторан, где обедал Берия. Говорят, неплохо готовили лобио». Рябов не ответил. Ему было всё равно, где обедал Берия.

Гостиница называлась «Восток» и располагалась на окраине, в районе, который даже в светлое время суток выглядел так, словно его забыли достроить лет двадцать назад. Блейк выбрал её именно за это — никаких звёзд, никакой охраны, никаких вопросов. Администраторша, пожилая женщина, взяла деньги без квитанции и выдала ключ от номера на втором этаже.

— Отдыхайте, — сказал Блейк, внося в номер свой чемодан. — Завтра утром получим транзитные визы, вечером — вылет. В Берлине нас встретят. У меня там человек в посольстве, всё схвачено. А пока — не высовывайтесь. Москва не ваш областной центр. Здесь такие, как вы, исчезают быстрее, чем снег на ладони.

Он ушёл, оставив Рябова одного в номере с выцветшими обоями, скрипучей кроватью и видом на промзону. Рябов сел на кровать и закрыл глаза.

Он думал о Наталии. Что-то случилось. Что-то непоправимое. Он чувствовал это тем древним, почти атрофировавшимся чувством, которое называется совестью. Совесть — штука непрактичная, думал он. Она не даёт ничего, кроме боли. Но боль была — тупая, ноющая, где-то под сердцем.

Он достал портативный излучатель. Тот самый, с которым прошёл от тайги до областного центра, от первого адепта до трёхсот. Повертел в руках. Прибор был тёплым — аккумуляторы ещё держали заряд. Рябов положил его на тумбочку и уставился в потолок.

Завтра он покинет страну. Завтра он перестанет быть Рябовым. Завтра начнётся новая жизнь — без Наталии, без «Пути», без всего, что он построил. И эта мысль не радовала.

Но он ещё не знал, что «завтра» не наступит.

Кайсаров прибыл в Москву на два часа позже.

Он потерял «Волгу» ещё в областном центре — водитель Блейка знал своё дело, — но вычислить цель было несложно. Рябов и Блейк летели в Москву. Прямой рейс, утренний, из местного аэропорта. Кайсаров связался с Лиханиным с дороги и получил подтверждение: его люди отследили пассажиров с поддельными документами. Никонов Сергей Викторович — так теперь звали Рябова. Блейк летел под своим именем — то ли не боялся, то ли документы были настоящими, то ли и то и другое вместе.

В Москве Кайсаров первым делом нашёл автоматический телефон-автомат на Ленинградском вокзале, огляделся — шпионская привычка, от которой не избавиться, — и набрал номер Лиханина. Трубку сняли после первого гудка.

— Первый, это я. Объекты в Москве. Остановились в гостинице «Восток», на Щёлковской. Второй — предположительно иностранец, имя Артур Блейк, въехал по британскому паспорту. Цель — покинуть страну. Предположительно завтрашним рейсом на Берлин. Мне нужно подкрепление. И заблокируйте вылеты. Все рейсы на Запад. Под любым предлогом.

Лиханин выслушал молча, как обычно. Потом ответил — и в его голосе Кайсаров уловил ту особую интонацию, какая означала, что дело переходит на уровень, где решения принимаются не ими.

— Подкрепление будет через два часа. Вылеты уже блокируются — неофициально. Все аэропорты предупреждены: технический сбой, задержка рейсов европейского направления. Но времени у тебя мало. Блейк — не простой курьер. Судя по ориентировке из центра, он проходит по картотеке МИ-6 как офицер технической разведки. Специализация — перехват закрытых разработок. Работает под дипломатическим прикрытием. Если он вывезет Рябова или прибор — мы потеряем всё.

— Я понял. Я пока… — Кайсаров замолчал. В трубке послышался какой-то шум на линии, а затем — короткие гудки. Он чертыхнулся, повесил трубку и направился к гостинице «Восток».

Он знал, что идти в номер в одиночку — риск. Но ждать подкрепления значило дать Блейку время. А Блейк, судя по всему, временем распоряжаться умел.

Гостиница встретила его запахом щей и тишиной. Администраторша, не поднимая головы от вязания, подтвердила: да, гражданин Никонов проживает в сорок втором номере, да, он у себя, да, с ним был иностранец, но иностранец уехал час назад, сказал, вернётся вечером.

Кайсаров кивнул и поднялся на четвёртый этаж. Пистолет он держал под курткой, сняв с предохранителя. Детектор на поясе тихо попискивал — в здании был повышенный фон. Прибор работал. Или работал недавно.

Дверь в сорок второй была заперта. Кайсаров постучал.

— Кто? — голос Рябова звучал глухо, словно из-под подушки.

— Телеграмма. Срочная.

Пауза. Потом шаги. Дверь открылась — и Кайсаров шагнул внутрь, выставив пистолет.

— Не двигаться. Руки на стену.

Рябов стоял посреди комнаты, в помятой рубашке, босой, и смотрел на него — нет, не на него, а на его детектор, который пищал всё громче. Потом он перевёл взгляд на пистолет, и Кайсаров увидел в его глазах не страх, а расчёт. Холодный, быстрый расчёт человека, который уже понял, что делать.

— Вы из управления, — сказал Рябов, не двигаясь. — Я знал, что вы придёте. Только не знал, когда. Садитесь. Поговорим.

— Я не разговаривать пришёл. Вы арестованы.

— За что? — Рябов улыбнулся, и улыбка эта была почти искренней. — За то, что дал людям веру? За то, что изобрёл способ облегчить их страдания? За то, что показал им свет?

— За убийство Наталии Орловой, — отрезал Кайсаров.

Улыбка сползла с лица Рябова. Он побледнел — не так, как бледнеют испуганные, а как бледнеют люди, которым только что сообщили то, о чём они догадывались, но боялись поверить.

— Наталия… мертва?

— Убита вчера вечером. Рябов опустился на кровать. Лицо его застыло, превратившись в маску — ту самую, которую Кайсаров видел у людей, только что потерявших всё.

— Я не знал, — прошептал он. — Я звонил… она не отвечала… но я не думал…

 Вот поэтому вы и пойдёте со мной», — сказал Кайсаров. Расскажете всё — про Блейка, про прибор, про лабораторию. И тогда, возможно, вместо вышки получите пожизненное. В закрытом учреждении, но всё же.

Рябов поднял голову, и в его глазах Кайсаров увидел нечто, заставившее его пожалеть о сказанном. Это был не страх и не ярость. Это была решимость.

— Нет, — сказал Рябов. — Я не пойду.

— У вас нет выбора.

— Вы ошибаетесь.

Рука Рябова метнулась к тумбочке, где лежал портативный излучатель. Кайсаров выстрелил — но поздно. Пуля ушла в стену над плечом Рябова, а сам он уже направил прибор на агента и нажал кнопку.

Кайсаров почувствовал это сразу.

Давление, боль в висках и ещё какое-то иное, словно в голове включился чужой голос, и голос этот звучал отовсюду, проникая сквозь кости, заполняя каждую клетку. Ты устал. Ты хочешь спать. Опусти пистолет. Сядь. Расскажи мне правду.

Но у Кайсарова была защита. Та самая фармакологическая подготовка, о которой говорил Блейк, — только в русском варианте. Препараты, блокирующие тета-ритм. Тренировки по противостоянию гипнозу. Годы практики. Он держался.

— Не… работает… — выдавил он сквозь зубы, поднимая пистолет.

— Работает, — ответил Рябов. — Просто ты ещё не понял.

И он усилил мощность.

Портативный излучатель был слабее стационарного, но в замкнутом пространстве гостиничного номера его хватало с избытком. Поле сгущалось, как воздух перед грозой. Кайсаров почувствовал, как его сознание начинает расслаиваться: одна часть ещё помнила инструкцию, устав, приказ, а другая — та, что отвечала за интуицию, за страх, за веру, — уже тянулась к свету, который лился из прибора, из Рябова, из самой Вселенной.

Скажи правду. Кто ты? Зачем пришёл? Кто тебя послал?

— Управление… — прохрипел Кайсаров, и слова выходили из него с трудом, как вода из засорённого крана. — Полковник… Лиханин… Мы ищем…

Он не договорил. Его лицо исказилось — не от боли, а от напряжения, какого не испытывают даже в бою. Сознание отчаянно боролось с внушением, и эта борьба была неравной. Мозг, атакованный частотами, на которые он не был рассчитан, начал сдавать. Сначала мелкие сосуды в теменной доле, потом — более крупные. Капилляры лопались один за другим.

Кайсаров рухнул на пол.

Пистолет отлетел в угол. Изо рта агента пошла пена. Зрачки закатились. Дыхание стало частым, поверхностным, с присвистом.

Рябов отключил прибор и замер.

Он видел смерть. На заставе, в тайге, он добивал подранков — зверей, попавших в капканы. Но человек — это было другое. Кайсаров лежал на затоптанном ковре гостиничного номера, и из его горла вырывался хрип, какой издаёт сломанный механизм.

Инсульт. Обширный, судя по симптомам. Если не вызвать скорую — умрёт. Если вызвать — приедет ещё и милиция.

Рябов стоял над агентом, и в голове его билась одна-единственная мысль: всё. Теперь точно всё. Убийство сотрудника госбезопасности — это не секта, не мошенничество, не незаконное использование техники. Это вышка. Или пожизненное в камере, где не поможет никакой прибор.

Он оглядел номер. Чемодан с резонатором. Портативный излучатель. Документы на имя Никонова. Тело на полу. Времени — полчаса, максимум час, пока Блейк не вернётся. А Блейк, когда вернётся, не станет разбираться. Блейк уберёт и Кайсарова, и его самого — как свидетелей, как отработанный материал.

Нужно было бежать. Но куда?

Он вспомнил о школьном друге.

Они не виделись лет пять. Витька Снегирёв — одноклассник, сосед по парте, человек, с которым они когда-то курили за гаражами и мечтали о дальних странах. После школы их пути разошлись. Рябов пошёл в армию, Витька уехал куда-то на юг, в Крым, работал то ли экскурсоводом, то ли таксистом, то ли занимался каким-то мелким бизнесом — последнее письмо от него пришло года три назад, ещё на заставу. Адрес был — Алупка, улица Зелёная, дом двенадцать и телефон.

Рябов нашёл в кармане куртки потрёпанную записную книжку, пролистал до буквы «С». Вот он. Снегирёв Виктор. Телефон был — не домашний, рабочий, какая-то контора по прокату автомобилей.

Он поднял трубку гостиничного телефона и набрал номер. Гудки шли долго — Москва–Крым, связь отвратительная. Наконец на том конце щёлкнуло, и хрипловатый голос произнёс:

— Алло? Кто это? Вы чего в такую рань?

— Витька. Это я. Рябов.

Пауза. Потом — удивлённый возглас:

— Рябый! Ты откуда? Ты ж вроде в армии был, на северах?

— Был. Теперь нет. Слушай, Вить. Мне нужна помощь. Очень. Я в Москве. Мне нужно срочно уехать. В Крым. К тебе. Ты можешь встретить?

Снегирёв, видимо, почувствовал что-то в голосе старого друга — то, что не требовало объяснений. Или, может, просто обрадовался звонку. Как бы то ни было, он ответил сразу:

— Приезжай. Алупка, Зелёная, двенадцать. Дом с синими ставнями. Не ошибёшься. Когда ждать?

— Не знаю. Дорога займёт дня два. Может, меньше. Я позвоню, когда буду на месте.

— Давай. Жду. — И после короткой паузы: — Рябый, у тебя всё в порядке?

— Нет, — сказал Рябов, и в этом слове было больше правды, чем во всех его проповедях. — Совсем не в порядке.

Он положил трубку и посмотрел на Кайсарова. Агент ещё дышал — часто, прерывисто, с булькающим звуком.

Рябов принял решение.

Он поднял портативный излучатель. Посмотрел на него — на своего единственного союзника, своё оружие, свой билет в божественность. Потом размахнулся и ударил прибором об угол стола. Корпус треснул. Ещё удар — и посыпались платы. Ещё — и генератор, загудев в последний раз, затих навсегда. Осколки пластика и металла усеяли пол. Всё. Прибора больше нет. А стационарный резонатор в чемодане — без усилителя и без портативного блока он бесполезен.

Оделся за минуту. Деньги — те, что остались, — во внутренний карман. Документы Никонова — туда же. Автомат он с собой не брал — бросил ещё в городе. Теперь только лёгкая сумка с вещами и чемодан, в котором лежал мёртвый резонатор.

У двери он задержался и бросил последний взгляд на Кайсарова. Тот уже не хрипел — дышал ровнее. Может, оклемается. Может, нет. Рябов не знал и знать не хотел. Он не был убийцей — по крайней мере, не хотел им быть. Но выбор уже сделан.

Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Гостиница «Восток» молчала. Где-то на первом этаже бормотал телевизор. В лифте пахло хлоркой.

Рябов вышел на улицу, вдохнул колючий московский воздух и зашагал прочь от гостиницы. Ему нужно было на вокзал. Поезда на юг ходили по расписанию — он узнавал. Москва–Симферополь. Двое суток в пути. А там — Алупка, синие ставни, Витька Снегирёв и новая жизнь. Без прибора. Без секты. Без божественности.

Просто жизнь.

Кайсарова нашли через сорок минут.

Горничная, пришедшая убирать номер, увидела тело, закричала и побежала за администраторшей. Администраторша, сохранив остатки присутствия духа, вызвала скорую и милицию. Скорая приехала первой — повезло. Врач констатировал инсульт, сделал укол, начал реанимацию. Через двадцать минут Кайсаров пришёл в себя.

Первое, что он произнёс, было:

— Рябов… ушёл… Где?

Ему не ответили — некому было. Но он уже цеплялся за сознание, как цепляются за край обрыва. Его доставили в ближайшую больницу в  ведомственную, куда его перевели по звонку Лиханина. Через три часа Кайсаров уже сидел на койке — с перекошенным лицом, с парализованной левой рукой, но в сознании и с ясной головой.

— Вокзал, — сказал он Лиханину, который приехал лично. — Он говорил по телефону. Про Крым. Про Алупку. Школьный друг. Снегирёв. Он поедет поездом. Самолётом побоится.

Лиханин кивнул и вышел из палаты. В коридоре его ждал адъютант.

— Поезда на юг. Все. Проверить пассажиров. Документы на имя Никонова Сергея Викторовича. Особые приметы: рост средний, глаза светлые, на левой руке шрам от ожога — из личного дела. Взять живым. Прибор, если есть, изъять.

Адъютант записал и исчез.

Лиханин вернулся в палату. Кайсаров лежал, закрыв глаза.

— Ты как?

— Жить буду.

— Заслужил отпуск.

— Не надо мне отпуска. — Кайсаров открыл глаза. — Найдите его. Он не просто уголовник. Он знает. Он понимает, что делает. И он остановился. В последний момент — остановился. Уничтожил прибор. Не добил меня. Это что-то значит.

— Что?

— Не знаю. Может, он ещё не всё потерял. Может, ещё есть шанс.

Лиханин ничего не ответил. Он не верил в шансы. Он верил в приказы.

Через шесть часов Рябова взяли на Курском вокзале.

Он сидел в зале ожидания, сжимая в руке билет до Симферополя, когда к нему подошли двое в штатском. Он не бежал, не сопротивлялся. Просто поднял голову, посмотрел на них и сказал:

— Я ждал вас.

Его доставили в Управление. В тот самый кабинет без вывески, который он никогда не видел и о существовании которого догадывался.

Полковник Лиханин сидел за столом, и перед ним лежала папка — та самая, с грифом «Особой важности». Дело № 17-А. Лаборатория «Альфа-4». Теперь в нём появился новый фигурант.

— Садитесь, Рябов, — сказал Лиханин. — Или вам больше нравится «Учитель»?

— Мне больше нравится «Виктор Александрович», — ответил Рябов и сел.

Рябов посмотрел на стену, ему показалось что он снова в лесу стоит на дереве и смотрит в след раненному медведю, тот повернул голову посмотрел на него и ушёл в гущу леса.