Влияние медведя 2

Глава вторая. В которой в игру вступают новые силы, а герой, сам того не зная, перестаёт быть охотником

Полковник Лиханин служил в Управлении, которое не имело вывески на фасаде, почтового адреса в открытых реестрах и названия в телефонных справочниках. Те, кто знал о его существовании, называли его «конторой» — с той особенной интонацией, какая подразумевает, что дальнейшие расспросы неуместны. Сам Лиханин предпочитал термин «Управление секретного взаимодействия» — сухо, казённо, ничего не говоряще. Именно так, по его мнению, и должно выглядеть название организации, занимающейся вещами, которых не может быть.

Вещи, которых не может быть, составляли его повседневность вот уже двадцать три года.

Кабинет полковника был обставлен с тем особым безликим вкусом, какой вырабатывается у людей, привыкших к тому, что любой предмет обстановки может однажды стать вещественным доказательством. Стол казённого образца. Сейф с шифром, который менялся раз в неделю. На стене — карта страны, исчерканная значками, понятными лишь посвящённому. И телефон что соединял его с людьми, чьих фамилий он и сам не знал, а знал только оперативные позывные.

В то утро на стол легла сводка.

Лиханин читал медленно, шевеля губами — привычка, приобретённая ещё в те времена, когда сводки писали от руки и под копирку. Теперь бумагу печатал бесшумный принтер, но содержание от этого не становилось менее тревожным.

«Областной центр N-ской области. Зафиксирован аномальный рост религиозной группы, именующей себя “Путь”. За последние три месяца численность группы увеличилась с семи до трёхсот сорока человек. Темпы роста — 1200% в месяц. Характер вербовки: добровольный, цепной. Завербованные описывают состояние “необычайного душевного подъёма”, “присутствия высшей силы”, “контакта с Источником” во время собраний. Лидер группы — лицо, именующее себя Учителем, предположительно Виктор Рябов, бывший военнослужащий срочной службы, комиссованный по состоянию здоровья три месяца назад. Прилагаем психологический профиль…»

Дальше шли графики, таблицы, аналитические выкладки. Но Лиханину не нужны были графики. Он видел то, что скрывалось за цифрами. Скорость роста исключала естественные причины. Ни один харизматик, ни один даже самый одарённый проповедник не мог обеспечить такой прирост без дополнительных средств. А дополнительные средства были известны.

Аппаратура типа «Альфа».

Та самая, которую разрабатывали в восьмидесятых в закрытых лабораториях. Та самая, из-за которой погибли — или исчезли, что в их деле было синонимом, — шесть ведущих специалистов. Та самая, которую он, Лиханин, лично приказал законсервировать, а документацию изъять и уничтожить.

Не уничтожили. Или не всю.

Он снял трубку того самого телефона.

— Первый, — сказал он, когда на том конце ответили. — Сводку по объекту «Путь» видел?

— Видел, — голос в трубке был сух и бесцветен, как осенняя трава. — Твои выводы?

— Случайность исключена. Кто-то нашёл одну из старых точек. Или документацию. Или — хуже — действующий образец. Почерк узнаваем: теменная доля, тета-ритм, индуцированный религиозный экстаз. Классика «Альфы».

Пауза. Потом:

— Что предлагаешь?

— Первое: направить запрос в надзорные органы на местах. Пусть проведут официальную проверку — налоговая, пожарные, санитарная инспекция. Это даст нам легальный повод для наблюдения. Второе: выслать агента с детектором. Если там работает прибор, детектор его засечёт. И тогда — изъятие, зачистка всё по протоколу.

— Кого пошлёшь?

Лиханин уже знал ответ. У него было трое оперативников, способных работать с подобной техникой. Один лежал в госпитале после провала в Средней Азии. Второй был задействован в операции на Кавказе. Оставался третий.

— Кайсарова. Больше некому.

Снова пауза. Кайсаров был лучшим, но у лучших всегда есть изъян — иначе они не были бы лучшими. Его изъяном была дотошность, граничащая с одержимостью. Он не просто выполнял приказ — он докапывался до истины, даже когда истина была никому не нужна. В их ведомстве это качество считалось опасным.

— Добро, — сказал голос. — Но предупреди: действовать строго в рамках. Никакой самодеятельности. Обнаружил — доложил. Решение о зачистке принимаем наверху.

— Принято.

Лиханин положил трубку и откинулся в кресле. Что-то не давало ему покоя. Не сам факт обнаружения прибора — к этому он был готов. Что-то другое. Какая-то деталь, зацепившаяся за край сознания.

Рябов. Рядовой срочной службы. Комиссован три месяца назад. Справка из госпиталя: «астено-невротический синдром». И — внезапный взлёт в качестве лидера секты. Совпадение? Лиханин в совпадения не верил.

Он выдвинул ящик стола и достал тонкую папку с грифом «Особой важности». Дело № 17-А. Лаборатория «Альфа-4». Местонахождение неизвестно. Сотрудники — шестеро — предположительно погибли при невыясненных обстоятельствах. Дата консервации — 1986 год.

Где-то в тайге, на севере N-ской области, была застава, к которой был приписан рядовой Рябов. И где-то там же, в непроходимом буреломе, скрывалась лаборатория, которую он, Лиханин, искал уже семь лет.

Он захлопнул папку.

— Нашёлся, — сказал он в пустоту кабинета. — Гадёныш.

Кайсаров прибыл в областной центр N-ской области серым ноябрьским утром, когда дождь смешивался со снегом, а небо напоминало старую шинель — такое же тяжёлое, бесформенное, без единого просвета. Он вышел из поезда с одним чемоданом — небольшим, но тяжёлым: в нём, упакованный в поролон, лежал детектор.

Детектор был собран в единственном экземпляре, в той же лаборатории, что когда-то создала «Альфу». Те, кто его проектировал, исходили из простого принципа: если ты создал оружие, создай и защиту от него. Прибор улавливал электромагнитные колебания частотой от 4 до 8 герц и модуляцию, характерную именно для «Альфы». Против обычного гипнотизёра он был бесполезен. Против того, кто использовал «Луч», — незаменим.

Внешне детектор походил на старый кассетный плеер, и Кайсаров носил его именно так — на поясе, с наушниками, словно слушал музыку. Никто не обращал внимания. Люди в девяностые годы вообще обращали мало внимания на окружающих — каждый выживал как мог, и чужая жизнь интересовала их не больше, чем вчерашняя сводка погоды.

Он снял комнату недалеко от центра, в гостинице для командировочных, где пахло хлоркой и жареным луком, и в первый же вечер отправился в город. Адрес «Пути» был известен — бывший кинотеатр «Октябрь», выкупленный каким-то лоточником и переданный секте. Сеансы проходили трижды в неделю: вторник, четверг, воскресенье. Сегодня был вторник.

Кайсаров подошёл к зданию за полчаса до начала. Народ уже собирался — человек сто, может, больше. Он встал в стороне, под козырьком соседнего дома, и включил детектор.

Стрелка дёрнулась сразу.

Прибор работал. Где-то внутри здания, скорее всего за сценой или под ней, находился источник модулированного излучения. Мощность — судя по показаниям — достаточная, чтобы накрыть зал целиком. Кайсаров присвистнул. Он ожидал найти любителя, самоучку, собравшего нечто по обрывкам документации. Но это была профессиональная работа. Либо Рябов — гений-самородок, либо у него была полная документация.

И то и другое не сулило ничего хорошего.

Он не пошёл внутрь. Прибор «Альфа» воздействовал на теменную зону, а детектор, хоть и предупреждал об излучении, не давал полной защиты. Попадать под чужое поле, не изучив противника, было глупо. Кайсаров не был глуп.

Вместо этого он отправился в городскую библиотеку — ту самую, где Рябов нашёл одну из первых своих последовательниц, — и провёл там остаток вечера, просматривая подшивки местных газет и беседуя с персоналом. Женщина за стойкой, полная блондинка с усталыми глазами, охотно рассказывала о новом «духовном центре». Она сама была там дважды и оба раза «чувствовала нечто такое… необъяснимое». Кайсаров слушал, кивал, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

— А Учитель? — спросил он как бы между прочим. — Каков он из себя?

— Молодой, — женщина мечтательно закатила глаза. — Совсем молодой. Но говорит — как старец. И глаза… в них смотришь и тонешь. Спрашивала его — откуда он, а он только улыбается. Говорит, из тайги. Представляете? Из тайги.

Кайсаров представлял. Очень хорошо представлял. Особенно после того, как изучил личное дело рядового Рябова, полученное по факсу из штаба округа.

К одиннадцати вечера он вернулся в гостиницу, запер дверь и разложил на столе карту города. Отметил кинотеатр, дом, где снимал квартиру Рябов (адрес дал осведомитель из местных), и адреса ближайших сподвижников — тех, что фигурировали в сводке.

План вырисовывался такой: завтра — наблюдение за объектом. Четверг — попытка внедрения под видом ищущего истину. Пятница — доклад Лиханину. И если всё подтвердится — зачистка в воскресенье.

Он уже собирался ложиться, когда в дверь постучали. Кайсаров сунул руку под подушку, где лежал пистолет, и спросил:

— Кто?

— Горничная. Полотенца принесла.

Голос был женский, спокойный. Кайсаров открыл — на пороге действительно стояла горничная, пожилая женщина с копной крашеных волос. Она протянула стопку полотенец и вдруг замерла, глядя на его стол.

— Простите, — сказала она, — у вас тут… свет. Не замечаете?

Кайсаров обернулся. На столе, в окружении карт и бумаг, лежал детектор. Его индикатор горел зелёным — ровно, спокойно. Он показывал фон. Но теперь Кайсаров заметил то, на что не обратил внимания раньше: стрелка едва заметно подрагивала. В такт. Словно где-то поблизости, на границе чувствительности, работал источник.

Он подошёл к окну. Гостиница стояла на тихой улице, в трёх кварталах от кинотеатра. Слишком далеко для направленного луча. Значит, либо у Рябова был усилитель чудовищной мощности, либо…

Либо передатчик работал не только в кинотеатре.

— Спасибо, — сказал он горничной. — Свет не замечаю. Наверное, от вывески.

Он закрыл дверь, сел на кровать и долго смотрел на подрагивающую стрелку.

Город был накрыт полем. Не весь город — пока, — но значительная его часть. Рябов, сам того, возможно, не понимая, создавал не просто секту. Он создавал зону покрытия. И зона эта росла.

Кайсаров достал сигарету, закурил и подумал, что Лиханин, как всегда, недооценил противника. Впрочем, это было не в первый раз.

Рябов почувствовал опасность за три дня до приезда Кайсарова.

Это не было предчувствием в мистическом смысле — он давно перестал верить в мистику, зная, что за каждым «чудом» стоит конкретная частота и конкретная мощность. Скорее, это была интуиция, обострённая месяцами работы с прибором. Как у зверя, который чует капкан раньше, чем увидит его.

Кроме того, были и вполне материальные сигналы. В «Путь» пришли проверяющие — налоговая инспекция, пожарный надзор, санэпидстанция. Все в один день. Все с дотошными вопросами и странным выражением лиц — не враждебным, но и не дружеским. Профессиональным. Таким, какое бывает у людей, выполняющих приказ, смысла которого они сами не понимают.

Рябов знал этот взгляд. Он видел его у штабных офицеров, приезжавших на заставу с инспекцией, — людей, которые не решают, а исполняют. Кто-то спустил им команду. Кто-то наверху заинтересовался «Путём».

И этот «кто-то» явно знал, что искать.

Вечером того же дня Рябов сидел в своей комнате у старухи и перебирал варианты. Старуха давно спала — она вообще спала большую часть суток, что Рябова вполне устраивало. На столе лежала карта страны, купленная в книжном магазине, и список городов, где у него были контакты. Связные из числа новообращённых, которые разъехались по стране и теперь писали ему письма, полные восторгов и вопросов. Воронеж. Новосибирск. Хабаровск. Можно было уехать в любой из них и начать заново.

Мысль эта не пугала его — скорее, вызывала досаду. Здесь всё было налажено. Здесь у него была паства, был храм, был наработанный авторитет. Бросать это не хотелось. Но инстинкт, тот самый, что когда-то помог ему выжить в тайге, твердил: пора уходить. Сворачиваться. Менять город, имя, обличье.

Он уже почти решился, когда в дверь постучали.

— Открыто, — сказал он, не оборачиваясь.

Вошла Наталия.

Она была из тех, кого называют «правой рукой», хотя это определение не отражало и половины сути. Наталия пришла в «Путь» одной из первых — та самая женщина из библиотеки, что плакала на первом собрании. Ей было тридцать два, она была разведена, имела диплом филолога и ту особую, горькую складку у губ, какая бывает у женщин, переставших ждать от жизни подарков. В секте она нашла не только утешение — она нашла применение своим способностям. Через месяц она уже вела организационную работу. Через два — вошла в совет. Через три — стала тем, кого Рябов мог бы назвать другом, если бы ещё помнил значение этого слова.

Но главное было не в этом.

Главное было в том, что Рябов, сам того не ожидая, привязался к ней. Не как к адепту, не как к помощнице — как к женщине. Это чувство раздражало его, потому что не поддавалось контролю. Прибор мог внушить кому угодно что угодно, но не мог внушить самому себе, что ему не нужна эта женщина. А она была нужна.

Она села на край кровати — единственное место в комнате, кроме стула, которое Рябов занимал сам. Жест был фамильярным, но в их отношениях фамильярность давно стала нормой.

— Ты уезжаешь, — сказала она. Это был не вопрос.

— С чего ты взяла?

— У тебя глаза бегают. Ты третий день не был в храме. Ты сжёг какие-то бумаги в печке. — Она помолчала. — И карта на столе. Ты никогда не доставал карту при мне.

Рябов усмехнулся. Против наблюдательности этой женщины не работал даже излучатель. Может быть, потому, что она была единственной, на кого он ни разу не направлял луч — сознательно. Он хотел, чтобы хоть кто-то был с ним рядом не по принуждению. Или хотя бы думал, что не по принуждению.

— Да, — сказал он. — Думаю перебраться. Здесь становится жарко. Проверки, вопросы. Кто-то навёл. Надо переждать.

— А «Путь»?

— Оставим на Виктора. Или на тебя. Справитесь.

Наталия встала и подошла к окну. За окном горел фонарь, и в его свете лицо её казалось бледным и очень серьёзным.

— Знаешь, что мне говорили люди? — спросила она, не оборачиваясь. — Говорили: «Он — пророк. Он — новый мессия. Он поведёт нас к свету». А я им верила. Не потому, что ты светишься или что-то такое. А потому, что ты знаешь, чего хочешь. Ты — единственный человек, которого я встретила, кто точно знает.

Она повернулась, и Рябов увидел, что глаза её полны слёз, но слёзы эти были злыми, упрямыми — не те, что просят жалости, а те, что требуют ответа.

— Если ты сейчас уедешь, — сказала она, — ты потеряешь всё. Они поймут, что ты испугался. Они простят тебе грехи, но не простят страха. Ты перестанешь быть Учителем. Ты станешь просто беглецом. А беглецов не слушают. Беглецов ловят.

— Меня не поймают, — сказал Рябов, и в голосе его прозвучала та самая, ставшая уже привычной, сталь.

— Дело не в том, поймают или нет. Дело в том, что, если ты уедешь, ты признаешь, что всего этого не было. — Она обвела рукой комнату, словно охватывая город, «Путь», всё, что они построили. — Ты признаешь, что это был всего лишь трюк.

Рябов промолчал.

— Останься, — сказала она тихо. — Я не прошу за всех. Я прошу за себя. Останься. Что бы ты там ни задумал — мы справимся. Вдвоём.

Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри борются два человека: тот, что умел просчитывать риски и принимать холодные решения, — и тот, другой, почти забытый, который когда-то писал письма матери и гладил собаку. Тот, второй, хотел остаться. Не ради паствы, не ради «Пути» — ради этой женщины, стоящей у окна.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Остаюсь. Но если через неделю станет жарче — уедем вдвоём.

Наталия кивнула. Она не улыбнулась — она вообще редко улыбалась, — но что-то в её лице разгладилось, словно она только что прошла опасный участок и вышла на ровную дорогу.

Рябов же думал о другом. Задерживаясь здесь, он терял преимущество внезапности. Тот, кто послал проверяющих, не остановится. За ними придёт кто-то ещё. Кто-то, кто знает о приборе. Кто-то, кто умеет с ним бороться.

Он ошибался лишь в одном: этот кто-то уже пришёл.

В трёх кварталах от его дома, в гостинице для командировочных, капитан Кайсаров настраивал детектор и составлял план операции. До воскресенья оставалось четыре дня.

Кайсаров решил не ждать четверга. Осторожность осторожностью, но время работало против него: с каждым днём «Путь» прирастал новыми адептами, а зона покрытия расширялась. Если Рябов действительно собрал усилитель на основе разработок «Альфы», через месяц под его контролем мог оказаться весь город. Этого нельзя было допустить.

Он выбрал среду — день, когда собраний не было, и кинотеатр пустовал. Под видом журналиста из областной газеты (у него было удостоверение — настоящее, такие делаются в их ведомстве за полчаса) он явился к администратору «Пути». Администратором оказался тот самый Виктор, бывший инженер, а ныне ревностный служитель.

— Я хотел бы взять интервью у Учителя, — сказал Кайсаров, предъявляя удостоверение. — Для рубрики «Духовные искания». Читатели интересуются.

Виктор оглядел его с ног до головы. Взгляд у него был цепкий, но в глубине глаз мерцала та самая расслабленность, какую даёт только воздействие прибора, — человек, привыкший доверять, потому что доверие стало для него физиологической потребностью.

— Учитель не даёт интервью, — сказал Виктор. — Но вы можете прийти на собрание в воскресенье. Увидите всё сами.

— Я бы хотел заранее ознакомиться с обстановкой, — мягко настаивал Кайсаров. — Чтобы написать более точный репортаж. Может быть, вы покажете мне зал?

Виктор колебался. Кайсаров на всякий случай положил руку на детектор, висевший на поясе, — стрелка дёрнулась, но несильно. Фоновое излучение, не опасное. Прибор в зале был выключен.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Только недолго.

Они прошли в зрительный зал. Здесь всё было переделано под нужды секты: ряды кресел убраны кругом простые скамьи, сцена задрапирована белой тканью, на заднике — стилизованный символ «Пути»: расходящиеся круги, словно от камня, брошенного в воду. Красиво. Профессионально. Кто-то из адептов явно имел художественное образование.

Пока Виктор рассказывал об истории движения, Кайсаров медленно обходил зал, держа руку у пояса. Детектор фиксировал изменения поля, и к сцене стрелка отклонялась всё сильнее. Источник был там — скорее всего, под деревянным настилом.

— А это что? — спросил он, указав на люк в полу у края сцены.

— Подсобка, — ответил Виктор чуть быстрее, чем следовало. — Там старое оборудование кинотеатра. Мы не пользуемся.

— Понятно, — Кайсаров кивнул и сделал пометку в блокноте.

Он вышел из кинотеатра через двадцать минут, имея на руках план зала, приблизительное расположение источника и уверенность в том, что Рябов — не шарлатан. Прибор был. Прибор работал. И судя по качеству исполнения, Рябов знал, что делает.

Теперь нужно было увидеть самого Учителя.

Он увидел его в тот же вечер — случайно или почти случайно. Проходя мимо дома с геранью на окнах, Кайсаров заметил, как из подъезда выходит молодой мужчина в простой куртке, в сопровождении женщины лет тридцати. Мужчина был невысок, худощав, ничем не примечателен — кроме глаз. Эти глаза Кайсаров узнал сразу. Он видел такие глаза у людей, прошедших спецподготовку: взгляд, который одновременно смотрит на тебя и сквозь тебя. Взгляд человека, который знает то, чего не знаешь ты.

Рябов.

Кайсаров перешёл на другую сторону улицы и пошёл следом — на достаточном расстоянии, чтобы не вызвать подозрений. Рябов и его спутница (видимо, та самая Наталия из досье) направились в сторону парка. Шли молча. Она держала его под руку — жест одновременно интимный и охранительный, словно она не то поддерживала его, не то прикрывала.

В парке они сели на скамейку. Кайсаров остановился у киоска с газировкой, делая вид, что читает газету. Он был достаточно близко, чтобы слышать обрывки разговора.

— …проверки — это только начало, — говорил Рябов. Голос у него был негромкий, но чёткий, с той особенной дикцией, какая вырабатывается у людей, привыкших говорить перед аудиторией. — Они знают, что искать. И они не остановятся.

— Мы можем уехать, — ответила Наталия. — Прямо сейчас. Собрать вещи — и на поезд.

— Поздно. Если они уже прислали проверяющих, значит, город под наблюдением. Меня могли засечь. — Он помолчал. — И ещё… я чувствую что-то. Что-то чужое.

Кайсаров внутренне напрягся. Рябов говорил о нём — он был почти уверен.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Наталия.

— Я не знаю. Как будто кто-то слушает. — Рябов оглянулся, и на секунду его взгляд скользнул по фигуре у киоска. Кайсаров вовремя уткнулся в газету. — Может, паранойя. А может, и нет.

— Тогда тем более надо уезжать, — сказала Наталия.

— Нет. Я обещал тебе остаться. Я останусь. Но воскресное собрание будет последним. После него — сворачиваемся.

Они встали и пошли обратно. Кайсаров дал им отойти на квартал и двинулся следом. Теперь он знал три вещи. Первое: Рябов планирует закрыть секту и исчезнуть. Второе: воскресное собрание — последняя возможность взять его с поличным. Третье: у Рябова есть интуиция — или нечто большее, — и он уже подозревает о слежке.

Времени на раскачку не оставалось. Кайсаров вернулся в гостиницу, поднял трубку и позвонил Лиханину.

— Объект подтверждён, — доложил он коротко. — Прибор класса «Альфа» в рабочем состоянии. Вожак — Рябов. Планирует сворачивать деятельность после воскресенья. Рекомендую операцию в воскресенье, во время собрания.

— Добро, — ответил Лиханин после паузы. — Группу захвата высылаю. Будут в субботу. Действуй по обстановке.

Кайсаров положил трубку и посмотрел в окно. Там, за серой пеленой дождя, горел фонарь у дома с геранью. Где-то за одним из этих окон сидел человек, возомнивший себя богом. И этот человек пока не знал, что охота на него началась не в воскресенье. Она началась в ту самую минуту, когда Кайсаров сошёл с поезда.

Но и Кайсаров не знал кое-чего. Он не знал, что Наталия, прощаясь с Рябовым в подъезде, сказала:

— Тот человек у киоска. Ты его видел?

— Видел, — ответил Рябов. — Не журналист. И не просто зевака.

— Откуда знаешь?

— По тому, как он стоял. Слишком правильно. Слишком профессионально. — Рябов усмехнулся. — Меня не так учили стоять в карауле, чтобы я не отличил военного от штатского.

Он поднялся в свою комнату, достал из тайника портативный излучатель, проверил заряд аккумуляторов и положил прибор на стол. Рядом лёг автомат Калашникова, привезённый ещё с заставы, — неучтённый, списанный по ведомости, которую подписал Шмелёв, находясь в очередном сеансе «просветления».

В воскресенье всё должно было решиться.