Глава 26: Под её тенью

Дорога на Киев вилась по правому берегу Днепра, зажатая между свинцовой водой и облетающим золотом лесов. Кони шли неспешно: Эйрик, хоть и держался в седле, был бледен, а его дыхание всё еще отзывалось сухим хрипом в груди. Он ехал вплотную к Яромиру, едва не касаясь его колена своим, словно невидимая цепь, выкованная в доме вещуньи, стала короче и прочнее.

Эйрик едва заметно наклонил голову, наблюдая за Яромиром из-под полуприкрытых век.

На мгновение его взгляд задержался на его губах — и что-то в нем потемнело. Память ударила резко, без предупреждения: тот короткий, жадный поцелуй, вкус тепла, упрямого ответа… и то, как Яромир не отступил.

Пальцы Эйрика сильнее сжали поводья.

Словно этого было мало.

Словно нужно ещё.

Он медленно выдохнул, и дыхание снова сорвалось в хрип.

— Ты слишком часто оглядываешься, волчонок, — голос Эйрика был тихим, но в нем лязгало железо. — Лес остался позади. Дреговичи сыты твоей кровью.

Яромир поправил поводья, чувствуя на себе тяжелый, собственнический взгляд варяга. В этом взгляде больше не было игры — только глухое, лихорадочное желание заслонить, присвоить, не дать вздохнуть без его позволения.

— Я чувствую не лес, Эйрик. Я чувствую город, — Яромир нахмурился, вглядываясь в предрассветную дымку. — В Киеве стены умеют ходить следом.

Бьёрн и Торстейн, ехавшие в арьергарде, внезапно придержали коней. Хруст веток справа был слишком отчетливым, слишком уверенным для зверя. Из-за вековых дубов, преграждая путь, выехал небольшой отряд. Десять всадников в чешуйчатых доспехах, с червлеными щитами. Ни криков, ни обнаженной стали. Только спокойная, ледяная уверенность тех, кто знает: добыча никуда не уйдет.

Ратибор, ехавший впереди, осадил коня и медленно опустил руку на луку седла.

— Люди княгини, — коротко бросил он, не оборачиваясь.

Яромир почувствовал, как сердце пропустило удар. Он ждал погони, ждал гнева… но не этого молчаливого почетного караула.

Один из всадников, седой гридень с лицом, иссеченным старыми шрамами, выехал вперед. Он склонил голову перед Яромиром — ровно настолько, насколько требовал устав, но в его глазах не было подобострастия.

— Княжич, — голос воина был ровным, как гладь колодца. — Дорога до Детинца очищена. Мы сопроводим вас.

Яромир сжал кулаки. — Княгиня велела меня схватить?

Гридень позволил себе тень улыбки, которая не коснулась его холодных глаз. — Княгиня велела передать: ты сделал всё точно так, как она ожидала. Она довольна твоим выбором, Яромир.

Слова ударили больнее, чем печенежская стрела. Яромир замер, чувствуя, как внутри всё леденеет. Весь его «побег», весь его надрыв на болотах, вся его готовность умереть ради Эйрика… Ольга знала. Она не просто позволила ему уйти — она выстроила этот путь, подтолкнула его в спину руками Ратибора и вещуньи. Его великий акт неповиновения был лишь очередной главой в её стратегии.

— И еще, — добавил гридень, переводя взгляд на Эйрика. Варяг в ответ оскалился, его рука легла на рукоять топора, несмотря на слабость. — Она велела беречь варяга. Он ей теперь нужен живым. И подле тебя.

В лесу повисла тяжелая, душная тишина. Эйрик медленно повернул голову к Яромиру. Его глаза сузились, превратившись в две щели расплавленного золота.

— Она «велела»? — выплюнул он, и голос его сорвался на рык. — Я не её цепной пес. И не её человек.

— В этой земле, норманн, всё принадлежит ей, — спокойно ответил гридень. — И те, кто любит, и те, кто ненавидит. Езжайте. Она ждет вас к вечерней трапезе.

Яромир тронул коня вперед, не глядя на спутников. Он чувствовал себя марионеткой, у которой только что дернули за все нити сразу. Ольга любила его — по-своему, страшно и всеобъемлюще. Она знала, что Эйрик станет для Яромира либо щитом, либо гибелью, и решила сделать его инструментом.

«Она не остановила меня… потому что я шёл туда, куда ей было нужно», — эта мысль жгла мозг.

Ехали они долго. Дорога тянулась, как нить, натянутая между прошлым и тем, что ждало впереди — и Яромир чувствовал, как она медленно впивается в него, не давая ни свернуть, ни остановиться.

Он смотрел на Днепр, на тяжелую воду, на редкие отблески дня — и не видел их по-настоящему. Мысли возвращались не к лесу, не к погоне, не к словам вещуньи.

К нему.

К тому, как Эйрик дышал тогда — горячо, рвано, прямо в губы.
К тому, как сжимал его, будто не спасал, а забирал.
К тому, что он… не отступил.

Стиснув поводья чуть сильнее, Яромир напрягся.

Это было неправильно.
Неправильно — позволить.
Неправильно — ответить.

И всё же в этом было что-то такое, от чего не хотелось очищаться, как от грязи болотной после испытания.

Не стыд, не страх — а тяжёлое, тянущее чувство, будто в нём самом что-то сдвинулось и встало иначе.

Он украдкой покосился вбок.

Эйрик ехал слишком близко.

Почти касался.

И Яромир вдруг поймал себя на том, что замечает каждую мелочь: как поднимается и опадает его грудь, как напряжена линия плеч, как иногда проскальзывает боль — и как он её прячет.

Слишком внимательно.

Слишком… не так, как должно.

Яромир отвёл взгляд, сжав зубы.

Киев был впереди.
Киев — это стены, люди, долг, имя.

Там всё станет на свои места.

Должно стать.

Но почему-то мысль об этом не приносила облегчения.

И где-то глубоко, почти незаметно даже для самого себя, он уже знал —
не станет.

Он разрывался между двумя силами: Эйриком, который хотел владеть его душой как трофеем, и Ольгой, которая владела самой его судьбой как политической картой. И самое страшное было в том, что оба они действовали из любви.

Один — из одержимости, вторая — из высшей государственной необходимости.

А посреди этого треугольника стоял он, Яромир, понимая, что в этой игре он — единственный, кто так и не обрел свободу.