Глава 32: Горечь триумфа

Киев ликовал. Копыта коней высекали искры из каменных плит подола, а сверху, с валов Детинца, летели охапки сухой полыни и цветов. Народ ревел, славя молодого княжича, который не просто вернул пленных, но и принёс на острие меча весть о том, что степь вздрогнула а враг отступил.

Яромир ехал во главе отряда, но его спина была прямой лишь благодаря нечеловеческому усилию воли. Он не слышал криков «Слава!». Для него этот шум был подобен шелесту листвы на ветру — бессмысленным и далеким. Весь его мир сузился до скрипа колес телеги, ехавшей следом. Там, на груде мехов, укрытый его собственным плащом, лежал человек, ставший его дыханием.

Он чувствовал на себе взгляд Ольги. Она стояла на крыльце терема, величественная и неподвижная. В её глазах не было ликования — только холодное, расчетливое удовлетворение. Она видела кровь на его руках и видела страх в его глазах. Она знала, что этот герой сейчас готов променять венец на один слабый вздох того, кто умирал за его спиной.

Лекари, присланные Ольгой — седые старцы, пахнущие уксусом и сушеными змеиными головами — колдовали над Эйриком уже третий час. Яромира не пустили внутрь, но он и не ушел. Он сел прямо на пол у дверей, прислонившись затылком к холодным брёвнам стены.

Его руки всё еще были в бурых пятнах. Он не хотел их мыть. Ему казалось, что если он смоет эту кровь — их общую кровь — то связь между ними оборвется окончательно.

Дверь тихо скрипнула. Из покоев вышла Ольга. Она посмотрела на племянника сверху вниз, и в её взгляде на мгновение мелькнула почти человеческая жалость, тут же скрытая привычной маской.

— Иди омойся, Яромир. Люди не должны видеть тебя в таком виде. Ты теперь для них — солнце, а солнце не бывает в грязи.

— Солнце заходит, матушка, когда небо затягивает тучами, — голос Яромира был надтреснутым. — Он выживет?

Ольга медленно поправила золотую фибулу на плече.

— Смерть боится этого варяга. Или он слишком упрям, чтобы ей поддаться. Он дышит. Но если ты не научишься скрывать то, что сейчас горит в твоем сердце, его убьет не рана, а тишина этого города. Помни о цене.

Она ушла, оставив после себя запах ладана и немой угрозы.

Когда луна поднялась над Днепром, Яромир проскользнул в покои. Лекари ушли, оставив лишь одну лампаду. Воздух был тяжелым от испарений мазей.

Эйрик лежал на белоснежных простынях, которые казались еще белее на фоне его обожженной солнцем и ветром кожи. Его грудь была плотно забинтована, а светлые волосы разметались по подушке. Он казался огромным и странно беззащитным в этой роскоши.

Яромир подошел к кровати и опустился на край. Он медленно, почти не дыша, протянул руку и коснулся пальцами ладони Эйрика. Кожа варяга была сухой и горячей. Яромир переплел их пальцы, чувствуя каждый шрам, каждую мозоль на руке воина. Это прикосновение было как удар тока — интимное, запретное, единственное реальное в этом призрачном мире.

— Эйрик… — прошептал он, и одна слеза, которую он сдерживал весь день, всё же сорвалась, упав на запястье варяга.

Пальцы Эйрика едва заметно дрогнули. Его веки затрепетали, и он медленно, с видимым трудом, приоткрыл глаза. В них еще плавал туман забытья, но когда он увидел лицо Яромира, в глубине зрачков зажегся знакомый, лукавый огонек.

— Опять… сырость разводишь, «волчонок»? — голос варяга был едва слышным хрипом, но в нем прорезалась та самая невыносимая, родная насмешливость. — Ты… портишь мой героический образ. Варяги не должны… просыпаться под девичьи вздохи.

Яромир всхлипнул, одновременно улыбаясь сквозь слезы.

— Ты дурак, Эйрик. Ты чуть не умер.

— «Чуть» не считается, — Эйрик попытался шевельнуться, но лицо его исказилось от боли, и он замер, судорожно выдыхая. — Черт… Кажется, этот печенег… всё же испортил мне шкуру. Скажи… мы их… взгрели?

— Мы их уничтожили, — Яромир наклонился ниже, так что их лбы почти соприкоснулись. — Ты спас их всех. И меня.

Эйрик нашел в себе силы чуть сильнее сжать руку Яромира. Его взгляд стал серьезным, прожигающим насквозь. Притяжение между ними в этой тишине было почти физическим, густым, как мед.

— Я спасал… не «всех», Яромир. Мне плевать на Киев. Я выгрызал у смерти… только тебя.

Он замолчал, собирая силы, а затем добавил с кривой усмешкой:

— Но если ты сейчас… не перестанешь на меня так смотреть… я решу, что ты хочешь… чтобы я выздоровел прямо сейчас. А я еще… не допил всё княжеское вино, такое сладкое, такое желанное…. оххх….больноооо…

Яромир прижался губами к его ладони, закрывая глаза. В этом жесте было всё: и нетерпение, и страх, и та самая близость, от которой мурашки бежали по коже. Он понимал, что за дверью стоят стражники, что Ольга следит за каждым его вздохом, но здесь, в круге света лампады, существовали только они двое.

— Выздоравливай, — прошептал Яромир ему в самые губы. — Потому что я больше не смогу без этой бури. Ни дня.

Эйрик закрыл глаза, на его губах застыла слабая, но торжествующая улыбка.

Он знал, что победил.

Не печенегов.

Он окончательно покорил сердце княжича, и теперь этот огонь не погасит ни один дождь.