Глава 38: Утро после бури

Рассвет просочился в покои сквозь щели в ставнях тонкими ледяными иглами. В комнате стало холодно — жар купели истлел, камин давно превратился в серый пепел.

Яромир очнулся первым. Тело, за три месяца привыкшее спать на голой земле или в седле, мгновенно отозвалось на чужое тепло. Он не шевелился. Тяжелая рука Эйрика всё еще лежала поперек его груди, а мерное, глубокое дыхание варяга согревало затылок.

В этом утреннем свете вчерашняя ночная слабость показалась Яромиру опасной. Но когда он попытался осторожно убрать руку варяга, пальцы Эйрика, даже во сне, сжались крепче.

— Куда-то… собрался, волчонок? — голос Эйрика, хриплый и сонный, прозвучал прямо над ухом.

— Утро, — коротко бросил Яромир, глядя в стену. — Скоро придут слуги. Гридница полна воевод.

Эйрик медленно приподнялся на локте, глядя на Яромира сверху вниз. На его лице больше не было той ночной скорби, зато вернулась привычная, чуть наглая полуулыбка, за которой он прятал всё, что болело.

— Слуги… — Эйрик хмыкнул, потирая лицо ладонью. — Ты теперь такой важный князь, что даже шнурки на сапогах сам завязать не можешь? Или боишься, что они увидят на твоей постели рыжий волос и решат, что ты завел себе кота? Огромного, злого и очень голодного кота.

Яромир не выдержал. Уголок его губ дрогнул. Он повернулся к Эйрику, и в этом утреннем, честном свете они снова увидели друг друга без прикрас.

— Ты невыносим, варяг.

— Я — твоя единственная связь с реальностью, — Эйрик стал серьезным. Он протянул руку и коснулся щеки Яромира — на этот раз без вызова, просто проверяя, здесь ли он. — Вчера ты был призраком. Сегодня ты хотя бы огрызаешься. Это прогресс.

Эйрик не сразу отпустил его взгляд.

В утреннем свете всё казалось слишком ясным — слишком честным. Никакой тьмы, за которой можно спрятаться. Только они и невероятное желание близости.

Он медленно выдохнул, будто пытался удержать себя в руках.

И не удержал.

Рука соскользнула с щеки Яромира — вниз, по шее, на мгновение задержавшись там, где под кожей бился пульс.

Слишком живой. Слишком настоящий.

— Ты всё ещё здесь,ты рядом — тихо сказал Эйрик, почти с недоверием, как будто проверял не его, а самого себя.

Яромир не ответил.

Он смотрел в сторону, туда, где начинался день, где уже существовали голоса, обязанности, люди. Мир, который всегда был сильнее их двоих.

Но пальцы Эйрика уже нашли его руку.

Сжали.

Крепко.

Не спрашивая.

И в этом движении было всё, что не сказали ночью.

В глазах варяга было такое желание, что Яромир вздрогнул — коротко, почти незаметно. Попытался отстраниться… и не сделал этого до конца.

Слишком поздно.

Слишком близко.

Эйрик подтянулся ближе — не резко, не нападая, а как будто его просто тянуло туда, где был Яромир. Как к теплу, от которого невозможно отойти.

И остановился совсем рядом.

Настолько, что дыхание стало одним пространством. Тело просило ласки, прикосновений.

— Я не насытился тобой, — выдохнул он глухо. Без привычной насмешки.

Это звучало не как шутка.

И не как требование.

Скорее как признание — тяжёлое, почти болезненное.

Яромир посмотрел с не меньшей страстью и предвкушением что будет дальше.

И в этот момент между ними снова исчезло всё лишнее: Киев, стены, люди, титулы.

Только тишина.

Только расстояние в один дюйм… который никто не делал.

Эйрик задержал взгляд на нём дольше, чем позволяла осторожность.

А потом — не выдержал.

Он резко, почти с отчаянием, притянул Яромира ближе за руку — не грубо, но так, будто если не сейчас то взорвётся.

И в этом движении не было победы.

Только долгий, сдерживаемый слишком долго голод по живому человеку, который наконец оказался рядом.

Яромир на секунду замер.

Не отстранился.

Варяг притянул Яромира так резко, что воздух между ними разорвался.

На миг их губы всё ещё не касались — только горячее дыхание, дрожащее от напряжения. 

Один последний, почти болезненный дюйм.  Эйрик преодолел его.

Поцелуй получился не нежным. 

Он был голодным, отчаянным, почти злым от долгого ожидания.

 Эйрик впился в губы Яромира так, будто хотел выпить его целиком, будто боялся, что тот сейчас исчезнет, растворится в утреннем свете.

 Его пальцы крепко сжали запястье Яромира, вторая рука мгновенно легла тому на затылок, не давая отстраниться даже на волосок.

Яромир ответил не сразу.

 На секунду он просто принял этот напор — и в этой сдаче было больше силы, чем в любом сопротивлении.

 А потом он сам подался вперёд, вжимаясь всем телом, и поцелуй взорвался.

Губы двигались жадно, глубоко. Не было никакой выверенной грации — только сырая, животная нужда. 

Язык Эйрика скользнул внутрь, требуя, беря, и Яромир встретил его своим — не уступая, а отвечая той же яростной жаждой. Вкус был тёплым, чуть солоноватым от утренней усталости, с лёгкой горечью вчерашнего вина и чем-то совершенно своим, что принадлежало только Яромиру.

Дыхание сбилось. 

Кто-то из них тихо, почти беззвучно застонал — не разобрать кто. Поцелуй становился всё глубже, мокрее, отчаяннее. 

Зубы слегка задели нижнюю губу Яромира, и тот в ответ прикусил Эйрика — не сильно, но достаточно, чтобы тот вздрогнул и вцепился сильнее.

Руки Яромира поднялись: одна легла на грудь Эйрика, чувствуя, как бешено колотится сердце под ладонью, вторая запуталась в его волосах, дернула чуть назад — не отталкивая, а требуя ещё. 

Они целовались так, будто пытались наверстать всё то время, когда притворялись, что могут друг без друга.

Воздуха не хватало. 

Но ни один не хотел отрываться первым.

Когда они наконец отстранились — их лбы соприкоснулись, тяжелое дыхание всё ещё вырывалось из груди. 

Губы были распухшими, влажными, горячими.

 Дыхание смешивалось, тяжёлое, неровное.

Эйрик смотрел на Яромира сверху вниз, глаза тёмные, почти чёрные от желания.

— Ещё, — хрипло выдохнул княжич, и это не было просьбой.

Это было предупреждение.

И варяг, не сказав ни слова, снова притянул его к себе.

И утро перестало быть утренним.

———————————————————————

Выход к свету

Спустя час они стояли на крыльце терема. Киев просыпался под скрип снега и крики торговцев.

Яромир был в парадном кафтане, застегнутом на все пуговицы — снова запертый в свой панцирь. Эйрик стоял в паре шагов за его плечом, в черном плаще Стражи, с каменным лицом верного телохранителя. Для всего мира они снова были Князем и его Мечом.

Но между ними теперь тянулась невидимая нить, раскаленная докрасна.

Ольга ждала их у ворот Детинца. Она осматривала строй Черной Стражи, которая сегодня должна была отправиться на смотр к южным воротам. Когда Яромир подошел, она медленно перевела взгляд с него на Эйрика.

Её глаза сузились. Она не видела их ночью, она не слышала их шепота. Но она была женщиной, которая построила империю на интуиции. Она увидела то, как Яромир держит плечи. Увидела, что в его взгляде исчезла та мертвая пустота, которую она так старательно выпестовала за осень.

— Вижу, отдых пошел тебе на пользу, Яромир, — произнесла она, и её голос был холоднее январского льда. — Ты выглядишь… ожившим.

— Зимний воздух бодрит, матушка, — ответил Яромир, не отводя взгляда.

Ольга подошла ближе к Эйрику. Варяг даже не моргнул, хотя рука его лежала на рукояти меча.

— Береги его, варяг, — тихо сказала Ольга, так, чтобы слышали только они трое. — Но помни: если плотина прорвется, поток снесет и тебя, и его.

Она резко повернулась к Яромиру:

— Сегодня прибывает византийский посол. Ему нужны гарантии спокойствия на Днепре. Ты поедешь с ним до порогов. Вместе с Черной Стражей.

Это был новый ход. Она не разлучала их — она бросала их в самое пекло, под прицел чужих глаз, туда, где любая ошибка, любой лишний жест в сторону друг друга станет смертным приговором.

Эйрик коротко, по-военному кивнул.

— Сделаем, княгиня. Пороги — моё любимое место. Там всегда очень удобно топить тех, кто слишком много смотрит.

Яромир посмотрел на Эйрика. В его глазах отразилось небо — холодное, синее, но теперь не пустое.

— Готовь коней, — приказал он. — Мы выступаем на закате.