Глава 31

 Глава тридцать первая. В которой Рябов отправляется туда, куда не ступала нога ни одного излучателя, и читает то, что было скрыто от глаз тысячи лет, а затем вместе с Асланом едет на Урал, чтобы найти то, что ждало их сорок тысяч лет

После пробуждения от трёхдневного забытья Рябов не мог уснуть ещё сутки. Он лежал на топчане, смотрел в потолок и слушал тишину. Тишина была не пустой — она была мёртвой. Раньше поле приносило ему голоса: Лапина, склонившегося над расчётами и бормочущего формулы; Кротовой, тихо перебиравшей страницы протоколов; Дронова, помешивавшего ложечкой остывший чай и обсуждавшего с Залесским последние сводки; даже далёкий, но ровный гул ретранслятора, который звучал как спокойное дыхание спящего зверя. Теперь вместо них зияла пустота. Пять дыр в пространстве. Пять источников света, которые погасли разом.

И ещё одна дыра — та, что осталась от Блейка. Он был жив, Рябов знал это точно. Поле не обманывало: где-то далеко, среди заснеженных лесов, брёл человек с пустым взглядом, и его сигнал, раньше бывший пусть тревожным, пусть надломленным, но всё же человеческим, теперь стал чужим, искажённым, как радиопередача, заглушаемая помехами. Разиэль держал его. Разиэль вёл его. И Рябов знал: если он не найдёт способ защититься, следующей целью станет Аслан. Или он сам.

Аслан не тревожил его. Он понимал: такое горе не лечат разговорами. За двести лет одиночества он научился чувствовать, когда слова нужны, а когда от них только боль. Он просто был рядом — строгал свою ложку, подбрасывал дрова в печку, заваривал чай, выходил проверять силки. И ждал. Терпеливо. Как ждал всё на своём долгом веку.

На второй день Рябов сел на топчане и сказал:

— Разиэль сильнее, чем я думал. Он не просто усиливает тьму. Он проникает в саму суть человека и выворачивает её наизнанку. Я видел, как он говорил с Блейком, — не физически, но я видел это через поле. Он не приказывал. Он даже не угрожал. Он просто нашёл больное место и надавил. Блейк не хотел убивать. Я знаю это. Я чувствовал его, когда он был рядом. Его вина была настоящей, его раскаяние — настоящим. Но Разиэль превратил вину в оружие. И если он смог сделать это с Блейком, он сможет сделать это с кем угодно. Со мной. С тобой. С любым, кто окажется рядом.

— У тебя есть защита, — сказал Аслан. — Твоё поле. Твоё имя. Ты — Самшраяка. Примиряющий. Тот, кто даёт убежище. Разве этого недостаточно?

— Раньше было да. — Рябов покачал головой. — Три дня в пустоте показали мне, что моя защита не абсолютна. Разиэль говорил со мной там. Он предлагал мне сделку. И на какое-то мгновение… я почти согласился.

Аслан отложил нож. В наступившей тишине было слышно, как потрескивает печка и как ветер шуршит снегом по крыше.

— Почти — не считается, — сказал он наконец.

— Считается. Потому что в следующий раз он может найти другую слабость. Не мою. Твою. Или чью-то ещё. Мы должны найти способ защититься от него. Не убегать. Не прятаться. Защититься. По-настоящему.

Аслан долго молчал. Потом встал, подошёл к своему мешку — старому, потёртому, с которым он, казалось, никогда не расставался, — и достал оттуда свиток. Свиток Игнатия Терентьева. Он развернул его на столе, придерживая края ладонями, чтобы пергамент не сворачивался обратно, и провёл пальцем по строкам, которые Рябов уже читал.

— Здесь не всё, — сказал он. — Отец писал этот свиток в спешке. Он знал, что умирает, и хотел записать главное: про Двенадцать, про Врата, про того, кто придёт. Но есть вещи, которые он не успел записать. Вещи, которые он рассказывал мне — не при жизни, а потом. В видении. Там, в тайге, когда я был мальчиком и умирал на снегу.

— О чём ты?

— О камне. — Аслан посмотрел на Рябова, и в его глазах отразился огонь печки. — Он называл его «камень Перуна». Говорил, что это древний артефакт, созданный не людьми и не Двенадцатью. Кем-то, кто был до них. Кем-то, кто умел закрывать Врата не поодиночке, а все разом — не трансформируя частоту каждого узла, а ударяя в корень, из которого они растут. Камень был спрятан в горах много тысяч лет назад. Отец говорил, что ему сорок тысяч лет, но я тогда подумал, что это метафора. Сорок тысяч — это же немыслимо. Цивилизации не живут так долго. Но теперь, после всего, что я видел, после Хроник, после рассказов Гринберга… теперь я знаю, что это не метафора. Камень реален. И он где-то там, на Урале. Но есть две проблемы.

— Какие?

— Первая: я не знаю, где именно. Отец говорил о трёх вершинах и о реке, уходящей под землю. Но на Урале таких мест десятки. Вторая: я не знаю, как он работает. Это не просто предмет, который можно взять и принести. Это… нечто иное.

— Должен быть источник, — сказал Рябов. — Если камень такой древний, о нём должны были сохраниться записи. Не в современных архивах. Не в библиотеках. Где-то ещё. Там, где хранят то, чего не понимают.

Аслан задумался. Он долго сидел неподвижно, глядя на пламя свечи, и Рябов уже подумал, что проводник не ответит. Но потом он заговорил — медленно, словно вспоминая что-то очень давнее.

— Есть одно место. Я слышал о нём от человека, который когда-то был моим проводником. В Гималаях. Ты его не знаешь, он ушёл на Новую Землю задолго до твоего рождения. Он был стар — старше, чем я сейчас. Он рассказывал, что существуют древние тексты, которые старше любых известных религий. Старше Вед, старше шумерских табличек, старше всего, что нашли археологи. Они написаны на языке, которого уже нет. Их называют Золотыми Сантиями — потому что они выгравированы на тонких пластинах из металла, похожего на золото, но более прочного. В них записаны знания тех, кто жил до нас: знания о Вратах, о Двенадцати, о том, как с ними бороться. О камне. О том, как его найти и как пробудить.

— Где они сейчас?

— Большая часть была уничтожена. Войны, пожары, катаклизмы. Двенадцать охотились за этими знаниями веками и уничтожали их, чтобы никто не мог найти способ закрыть Врата. Но часть уцелела. Она хранится в месте, которое они не могут тронуть. В подвалах Ватикана.

— Ватикан? — Рябов недоверчиво покачал головой. — Почему именно там?

— Потому что Ватикан — это не просто церковь. Это одна из древнейших организаций на планете. Задолго до того, как туда пришли христиане, на этом месте было святилище. Потом — римский храм. Потом — раннехристианская базилика. Каждый слой добавлял свои тайны. И где-то в самом низу, в подвалах, которые не значатся ни на одном плане, хранятся вещи, которые церковь не понимает, но охраняет. Золотые Сантии — одни из них.

— Откуда ты знаешь?

— От того же проводника. Он сам спускался туда. Давно. Ещё в семнадцатом веке. Он искал способ закрыть свои Врата и нашёл там свиток, который помог ему. Но Сантии он читал не все — у него не было времени. Он говорил, что там есть тексты, которые ждут своего читателя. Может быть, ты — тот, кого они ждут.

Рябов встал и подошёл к окну. За стеклом шёл снег — мелкий, декабрьский, заметающий следы. Он смотрел на него и думал. Ватикан. Подвалы, которых нет на картах. Древние тексты, которые никто не читал тысячи лет. Если там есть знание о камне — он должен его получить. Не ради себя. Ради тех, кто ещё жив. Ради тех, кто уже мёртв. Ради Блейка, который бродит где-то в тайге с пустыми глазами.

— Я пойду туда, — сказал он. — Но не физически. Через поле. Я уже делал это — в Бруклине, в Лондоне, в Берлине. Я могу проникнуть в любое место, где есть частота. А в Ватикане она точно есть. Молитвы, вера, страх, надежда — всё это звучит на семи герцах.

— Ватикан — не Лондон, — возразил Аслан. — Там есть свои защитники. Не ключники. Не Двенадцать. Другие. Те, кто охраняет знание от посторонних. Они называют себя Хранителями Архивов. Они не используют поле, но они чувствуют его. Они могут заметить тебя.

— Пусть чувствуют. Я не причиню им вреда. Мне нужно только прочитать.

— А если они попытаются остановить тебя?

— Тогда я уйду. Я не хочу сражаться с теми, кто просто делает свою работу. Но я должен попытаться.

Аслан кивнул. Он не стал спорить.

Подземелья Ватикана. Библиотека, которой нет

Рябов закрыл глаза в избушке — и открыл их уже там.

Переход был труднее, чем в Лондон или Берлин. Ватикан был окружён слоями — веками молитв, надежд, страхов, покаяний. Всё это создавало плотную атмосферу, в которой поле вибрировало иначе, чем в любом другом месте на Земле. Здесь частота семь герц не была чистой — она была смешана с обертонами, которых Рябов никогда раньше не слышал. Где-то высоко, в соборе Святого Петра, хор пел григорианский хорал, и его вибрация пронизывала всё здание. Где-то в кельях монахи шептали молитвы на латыни, и каждая молитва была маленькой вспышкой света. Где-то в толще стен, в древних катакомбах, покоились мощи святых, и от них тоже исходило поле — тихое, ровное, умиротворённое. Всё это сплеталось в единую сеть, которая была одновременно и щитом, и лабиринтом.

Рябов прошёл сквозь неё осторожно, как ныряльщик проходит сквозь слои воды разной плотности. Он был бесплотен — ни один стражник не заметил его. Ни один датчик не зафиксировал. Ни один священник, проходящий по коридору с молитвенником в руке, не почувствовал лёгкого дуновения — а это дуновение было Рябовым, проскользнувшим мимо.

Он спускался всё ниже. Наземные этажи Ватикана — музеи, библиотеки, залы для аудиенций — были полны света и людей. Подземные этажи — архивы, хранилища, реставрационные мастерские — были темнее и тише. Но под ними, глубже любых официальных подвалов, находилось то, что не значилось ни на одном плане. Рябов чувствовал это место — оно резонировало на той же частоте, что и свиток Игнатия Терентьева, что и книга «Как узреть Бога», что и древние символы на стенах пещеры.

Он шёл сквозь камень. В буквальном смысле — проходил через стены, как свет проходит сквозь стекло. Камень был холодным и древним — ему были тысячи лет. В одном месте Рябов заметил остатки римской кладки, в другом — этрусские символы, вырезанные на плите, которую явно использовали повторно. Ватикан стоял на костях десятков цивилизаций, и каждая оставила здесь свой слой.

Наконец он оказался в длинном коридоре, выложенном серым камнем. Здесь не было ни электричества, ни факелов, но стены сами излучали слабый, зеленоватый свет — фосфоресцирующий мох или что-то иное, более древнее. Воздух был сухим и холодным, пахнущим древней пылью и временем — тем самым запахом, который Рябов впервые почувствовал в пещере, когда нашёл книгу. Здесь этот запах был гуще. Концентрированнее. Как будто само время сгустилось и осело на стенах.

Коридор вёл вниз. Рябов шёл по нему, не касаясь ногами пола, и считал повороты. На первом повороте он увидел нишу, в которой стояла статуя — не христианская, а гораздо более древняя. Женская фигура с поднятыми руками, похожая на ту, что он видел в Нижнем мире. На втором повороте — барельеф, изображавший существ с крыльями, но не ангельскими, а какими-то другими, похожими на крылья стрекозы. На третьем повороте — дверь.

Она была не деревянная и не металлическая. Каменная. Массивная. С вырезанными на ней символами — те самые расходящиеся круги, те самые спирали, тот самый знак бесконечности. Рябов узнал их. Он видел эти символы на стенах пещеры, на свитке Игнатия Терентьева, на обложке запрещённой книги Гринберга, на балахоне Урсуна. Они были старше любых языков, старше любых религий. Они были ключом.

Дверь была заперта. Но не для него.

Он прошёл сквозь неё, как свет проходит сквозь стекло, — и замер.

Зал, открывшийся за дверью, был огромен. Высокие своды уходили в темноту — Рябов не видел потолка, хотя чувствовал, что он где-то там, на высоте не менее десяти метров. Вдоль стен стояли стеллажи, но не деревянные и не железные — каменные, вырезанные прямо в скале. Они были покрыты той же резьбой, что и дверь. На стеллажах лежали свитки. Не бумажные. Не пергаментные. Они были сделаны из материала, похожего на тонкую фольгу или металлическую кожу, — золотистые, гибкие, но явно очень прочные. Они мерцали в темноте собственным светом — мягким, тёплым, похожим на свет свечи, но без пламени.

Золотые Сантии.

Их были десятки. Может быть, сотни. Они лежали ровными рядами, и каждая была помечена символом на корешке — не буквой, а идеограммой, которую Рябов каким-то образом понимал. «О Вратах». «О Двенадцати». «О Первых». «О Хранителях». «О Камне».

Вот она. Сантия о Камне.

Он протянул руку — бесплотную, но способную взаимодействовать с материей, когда он хотел, — и взял свиток. Тот был тяжёлым, плотным, но разворачивался легко, как будто его только вчера положили на полку. Символы, выгравированные на металле, были тем же языком, что и в свитке Игнатия, — смесь санскрита, шумерской клинописи и чего-то более древнего. Но поле переводило. Оно резонировало с текстом, и смысл проступал в сознании Рябова, как проступает изображение на фотобумаге, опущенной в проявитель.

«В лето, когда небо говорило с землёй, а земля отвечала…»

Сантия начиналась с той же формулы, что и свиток Игнатия. Рябов читал дальше, и перед ним разворачивалась история.

«…пришли с востока те, кто видел свет. Их было трое. Один — высокий, с глазами цвета грозы. Второй — низкий, с руками, умевшими исцелять. Третий — тот, кого позже назовут Перуном, — был самым молодым, но самым сильным. Они принесли с собой камень. Камень, который не был камнем. Он был живым. Последним из расы хранителей, что существовали на Земле до того, как человек впервые открыл глаза».

Рябов читал, и картина становилась яснее. Хранители были древней расой — не людьми, не духами, а чем-то средним. Они существовали на Земле в те времена, когда Врата ещё не были открыты, когда поле планеты было чистым и незамутнённым. Их было двенадцать — по числу сил, которые позже станут Вратами. Но они не были ключниками. Они были стражами. Каждый из них добровольно принял на себя одну из сил — Страх, Гнев, Зависть, всё остальное, — чтобы удерживать их в равновесии. Пока они были живы, Врата не могли открыться, потому что каждая сила имела своего хранителя, который держал её в узде.

Но потом пришли люди.

Люди были другими. Они не умели удерживать силы внутри себя — они выпускали их наружу. Первый человек, который позавидовал, сам того не зная, открыл первые Врата. За ним — второй, который испугался. Третий — который солгал. И так далее, пока все двенадцать Врат не были открыты. Хранители пытались закрыть их, но не могли: Врата, открытые человеком, могли быть закрыты только человеком. Так гласил закон.

Тогда Перун — самый молодой из трёх пришедших, — пожертвовал собой. Он слился с последним оставшимся хранителем, превратив его в камень, который мог защищать людей от влияния Врат до тех пор, пока не придёт тот, кто сможет закрыть их навсегда. Камень был спрятан в горах — там, где солнце встаёт над тремя вершинами, где река уходит под землю, где камень старше гор. Ему было велено ждать.

«Камень сей есть живой, — говорилось в Сантии. — Он не вещь. Он не оружие. Он — существо. Последний из расы хранителей. Он спит, но видит сны. Он ждёт, но знает, кого ждёт. Тот, кто придёт к нему с чистым сердцем, получит защиту от любой из двенадцати сил. Тот, кто придёт к нему с тёмным сердцем, получит смерть — не телесную, но духовную. Ибо камень видит суть».

Дальше шли описания. Как найти камень. Как говорить с ним. Как пробудить. Но самое главное — как он действует.

Камень не был оружием. Он был щитом. Он создавал поле — подобное тому, что излучал Рябов, но гораздо более древнее, гораздо более мощное. В радиусе этого поля любое воздействие Двенадцати ослабевало, а воздействие такого существа, как Разиэль, исчезало вовсе. Чародей не мог усилить тьму там, где звучала частота камня. Он терял свою силу.

«Но помни, — заканчивалась Сантия, — камень — не слуга. Он — союзник. Он поможет тебе, если ты поможешь ему. Он ждал сорок тысяч лет. Он устал. Когда Врата закроются, отпусти его. Он хочет уйти туда, куда ушли его братья. На Новую Землю».

Рябов дочитал и долго стоял неподвижно. В голове его складывалась картина — огромная, как мозаика, которую он собирал с того самого дня, как провалился в пещеру. Врата. Двенадцать. Первые. Хранители. Камень. Всё это было связано. Всё это было частью одного замысла — древнего, как сама Земля.

Он бережно положил Сантию на место. Затем обвёл взглядом зал. Где-то здесь, на других полках, лежали ответы на вопросы, которые он ещё не задал. Но времени не было. Он узнал главное.

Он уже собирался уходить, когда услышал шаги.

Кто-то шёл по коридору. Не стражник — стражники не ходили здесь. Кто-то другой. Шаги были медленными, тяжёлыми, но не старческими — скорее, шаги человека, который привык к тишине и не хотел её нарушать. Рябов замер, сливаясь с полем. Он не хотел, чтобы его заметили. Он не хотел конфликта.

Дверь отворилась. На пороге стоял старик в сутане. Ему было лет восемьдесят, может быть, больше. Лицо — изрезанное морщинами, но глаза — живые, острые, совсем не стариковские. Он держал в руке свечу, и пламя её дрожало, отбрасывая тени на стены.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал он. Голос его был тихим, но отчётливым. — Я чувствую тебя. Ты — тот, кого называют Самшраякой?

Рябов не ответил. Но старик, казалось, и не ждал ответа.

— Я — отец Лоренцо, — продолжал он. — Хранитель этого архива. Я служу здесь пятьдесят лет. Я читал эти свитки — не все, но многие. Я знаю, кто ты. Я знаю, зачем ты пришёл. И я не буду тебя останавливать.

Он помолчал.

— Я стар. Я видел многое. Но то, что происходит сейчас… Это то, о чём говорится в Сантиях. Последняя битва. Ты — тот, кто должен её выиграть. И я хочу помочь.

— Чем? — спросил Рябов. Его голос прозвучал из пустоты, и старик вздрогнул, но быстро овладел собой.

— Информацией. — Отец Лоренцо подошёл к одному из стеллажей и достал свиток, который Рябов ещё не читал. — Здесь говорится о том, как активировать камень. Ты уже знаешь где. Но знать «где» — мало. Нужно знать «как». Камень — живой. Он не подчиняется приказам. С ним нужно говорить. Спрашивать. Слушать. Ты умеешь это делать — я вижу. Но будь осторожен. Камень испытывает тех, кто приходит к нему. Он покажет тебе то, чего ты боишься. Не отвергай это. Прими. И тогда он станет твоим союзником.

— Спасибо, — сказал Рябов.

— Не благодари. Я делаю это не для тебя. Я делаю это для всех нас. — Старик перекрестился и вышел, закрыв за собой дверь.

Рябов остался один. Он прочитал второй свиток — короткий, но ёмкий. Затем закрыл глаза и вернулся в избушку.

Сборы

Он открыл глаза. Аслан сидел за столом и ждал.

— Ты был там долго, — сказал он. — Я уже начал беспокоиться.

— Я читал. — Рябов потянулся, разминая затёкшие плечи. Тело, долго остававшееся без сознания, слушалось плохо. — Теперь я знаю. Камень — это живое существо. Последний хранитель. Его создал Перун — или тот, кого люди называли Перуном, — сорок тысяч лет назад, пожертвовав собой. Камень может нейтрализовать влияние Двенадцати. Под его защитой Разиэль не сможет усиливать тьму. Он станет обычным существом. Сильным, но уязвимым.

— Где он?

— На Урале. Там, где солнце встаёт над тремя вершинами. Где река уходит под землю. Где камень старше гор. Я видел это место в свитке — оно описано так подробно, что я смогу найти его. Но главное не найти. Главное — пробудить. Камень живой. Он спит. И чтобы разбудить его, нужно говорить с ним. А для этого нужно быть рядом. Физически. Поле здесь не поможет — камень не принимает бесплотных гостей. Он хочет видеть того, кто пришёл. Смотреть ему в глаза. Испытывать его.

— Тогда мы поедем, — просто сказал Аслан.

Они собрались быстро. Многое брать не стали: Аслан взял свой посох, карту и немного еды — хлеб, вяленое мясо, флягу с водой. Рябов — бубен, с которым не расставался. Вездеход Шмелёва, стоявший у избушки, завёлся с пол-оборота — старый двигатель чихнул, кашлянул и загудел ровно, почти успокаивающе.

До Урала было около суток пути.

— Ты поведёшь, — сказал Рябов. — Я буду следить за полем. Если Разиэль попытается нас остановить, я почувствую его заранее.

— Думаешь, он попытается?

— Он знает, что я был в Ватикане. Он следит за мной так же, как я слежу за ним. И он понимает: если я найду камень, его сила уменьшится. Блейк перестанет быть его марионеткой. Любой, кого он попытается соблазнить, будет защищён. Камень — это не просто оружие. Это конец его власти. Поэтому — да. Он попытается.

Вездеход тронулся. За окнами проплывала тайга — белая, бесконечная, молчаливая. Солнце, висевшее низко над горизонтом, окрашивало снег в розовый. Рябов смотрел на этот снег и думал о Блейке. О том, что где-то там, в этой бескрайней тайге, бродит человек с пустыми глазами, которого он когда-то назвал свободным. И о том, что он вернёт его. Чего бы это ни стоило.

Аслан вёл вездеход молча, сосредоточенно. Дорога была трудной — замёрзшая колея, припорошённая свежим снегом. Иногда приходилось останавливаться и разгребать заносы. Рябов помогал ему, работая наравне, и в этой физической работе была какая-то простая, понятная радость.

К вечеру они выехали к предгорьям Урала. Тайга здесь редела, уступая место каменистым склонам. Горы вставали из снега, как спины древних зверей. Где-то там, за перевалами, ждал камень.

Они остановились на ночлег в небольшой лощине, защищённой от ветра. Развели костёр. Согрели чай. И долго сидели молча, глядя в огонь.

— Завтра, — сказал наконец Рябов. — Завтра мы найдём его.

— Ты готов? — спросил Аслан. — Камень будет испытывать тебя. Так сказано в Сантиях.

— Я знаю. Я готов.

Ветер выл над горами. Звёзды, яркие и холодные, смотрели с высоты. Где-то далеко, за перевалами, за реками, за лесами, ждал камень. Он спал уже сорок тысяч лет. Завтра его сон должен был закончиться.

Конец тридцать первой главы.