Глава 7

Глава седьмая. Человек из трюма

Хруст хвороста повторился — короткий, сухой, как будто кто-то наступил на ветку и тут же замер, испугавшись собственного шума. Синди застыла, прижавшись спиной к холодному камню, и почувствовала, как пальцы сами сжали палку с развилкой на конце, которую она подобрала прошлым вечером. Сердце билось где-то в горле, часто и гулко, и она слышала его так отчётливо, что ей казалось: этот стук разносится по всему острову, выдаёт её с головой.

Лес вокруг молчал. Он молчал странной настораживающей наполненностью и разглядеть можно было не всё поэтому и пустой, давящей тишиной, что бывает перед грозой, настороженной, живой, как будто деревья, трава и камни разом перестали дышать и теперь ждали, что будет дальше. Птицы не пели. Ветер не шелестел. Даже маяк — и тот, казалось, притих, ушёл на дно своего подземного пульса, оставив только смутное, едва различимое эхо.

Синди прислушалась. Хруст не повторился. Но она знала: там, на южном холме, кто-то есть. И этот кто-то — не Элен. Элен двигалась бы иначе: уверенно, размашисто, не заботясь о том, что её услышат. Она бы не пряталась. Она бы шла напрямик, как хозяйка, которой принадлежит этот лес, эти камни, этот воздух.

А этот кто-то — прятался.

Синди отклеилась от камня и, пригибаясь, двинулась вверх по склону. Она ступала медленно, выбирая места, где земля была мягкой и не выдавала шагов, как учили в том самом лагере, где она когда-то считала уроки выживания скучной формальностью. Теперь эти уроки возвращались к ней, как забытые слова чужого языка, и она ловила себя на том, что делает всё правильно, не задумываясь.

Холм был невысоким, но каменистым. Склоны его заросли густым кустарником, колючим и цепким, и Синди приходилось то и дело останавливаться, чтобы не выдать себя шорохом. Ветки хлестали по лицу, царапали руки, цеплялись за одежду. Она терпела. В детстве её учили: если хочешь остаться незамеченным — терпи. Боль, неудобство, страх — всё это можно отложить на потом. Сейчас важно только одно: увидеть, кто там.

На вершине холма, в небольшом углублении между двумя валунами, она увидела его.

Мужчина. Худой, сгорбленный, с длинными, спутанными волосами, в которых застряли сухие листья и хвоя. Одежда на нём была изорвана и пропитана грязью, что въедается в ткань за недели. Он сидел, прижавшись спиной к камню, подтянув колени к груди, и смотрел вниз, на бухту. Его руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали.

Синди замерла. Она не знала этого человека. Но что-то в его позе, в его взгляде, в том, как он сжимался, будто пытаясь стать меньше, — всё это было ей знакомо. Так выглядит человек, который давно не спал. Так выглядит человек, который боится не того, что снаружи, а того, что внутри, так выглядит человек который отчаялся.

Она сделала ещё один шаг — и ветка под её ногой хрустнула.

Мужчина вскинул голову. Движение было резким, почти звериным. Его глаза — глубоко посаженные, окружённые тёмными кругами — расширились, и на секунду в них мелькнуло что-то, похожее на ужас. Он вскочил, прижался спиной к валуну, выставил перед собой руки, как будто пытаясь защититься от невидимого удара.

— Не подходи, — прошептал он. Голос был хриплым, сорванным, как у человека, который давно не разговаривал. — Не подходи. Я знаю, зачем ты здесь. Я знаю.

Синди замерла. Она не ожидала этого. Она ждала чего угодно — угрозы, просьбы, безумия, — но только не этого странного, отчаянного обвинения.

— Я не знаю, зачем я здесь, — сказала она тихо. — Я здесь, потому что услышала тебя. Ты хрустнул веткой. Я подумала…

— Ты подумала, что это она, — перебил он. — Элен. Ты подумала, что она нашла тебя. Или меня.

Синди медленно опустила палку. Не потому, что перестала бояться, а потому, что поняла: этот человек боится сильнее, чем она. И боится не её. Боится кого-то другого.

— Да, — сказала она. — Я думала, что это она.

Мужчина долго смотрел на неё. Его глаза — серые, выцветшие, как старая ткань, — бегали по её лицу, по её одежде, по её рукам. Он искал что-то. Может быть, оружие. Может быть, знак. Может быть, ложь.

— Ты не она, — сказал он наконец. — Ты… другая.

— Я другая, — согласилась Синди. — Меня зовут Синди. Я с лайнера. С «Королевы Карибов». Я тоже выжила.

Он вздрогнул. Имя корабля подействовало на него, как холодная вода — он дёрнулся, отвёл взгляд, и его плечи задрожали сильнее.

— «Королева Карибов», — повторил он. — Да. Я знаю. Я был там. Я был в трюме, когда всё началось. Я… я не должен был там быть. Я прятался. Я всегда прятался.

Он замолчал. Синди не стала спрашивать, от кого он прятался. Она уже поняла: этот человек — не герой. Он — тот, кто выжил потому, что умел исчезать. И сейчас он делал то же самое. Прятался. От Элен. От острова. От самого себя.

— Можно, я сяду? — спросила она.

Он посмотрел на неё с подозрением, но кивнул. Синди опустилась на землю в нескольких шагах от него — достаточно близко, чтобы говорить, но достаточно далеко, чтобы не пугать. Она положила палку рядом с собой, чтобы показать: не угроза.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Он молчал долго. Так долго, что Синди уже решила: не ответит. Но он ответил.

— Мартин. Мартин Ковач. Я был… — Он запнулся, как будто само слово причиняло ему боль. — Я был стюардом. На «Королеве». Я отвечал за палубу «C». За порядком. За… людьми.

Он произнёс это последнее слово так, будто оно жгло ему язык. Синди кивнула.

— Ты знаешь Элен?

Он снова вздрогнул. При имени Элен его лицо перекосилось — не от злости, а от чего-то более сложного. От страха, смешанного с виной. От отчаяния, смешанного с тоской.

— Знаю, — сказал он. — Все знали Элен. Она была… Она была лучшей. Понимаешь? Лучшей стюардессой на всём корабле. Она улыбалась так, что люди забывали, зачем пришли. Она помнила имена. Она помнила, у кого аллергия на орехи, а у кого — боязнь высоты. Она… она была светом. Настоящим светом.

Он замолчал. Синди видела, как его руки сжались в кулаки, как побелели костяшки.

— А потом?

— А потом был шторм. Нет, не шторм. Что-то хуже. Что-то… — Он поискал слово и не нашёл. — Что-то, что пришло из глубины. Не волна. Не ветер. Что-то… живое. Оно ударило в борт, как будто хотело пробить его. И тогда всё началось. Крен, крики, вода. Я был в трюме. Я пытался… Я не знаю, что я пытался. Я просто хотел выжить.

Он поднял на неё глаза, и в них было столько боли, что Синди почувствовала, как у неё самой сжимается горло.

— Элен спасала людей. Она вытаскивала их из воды. Она ныряла снова и снова. Она вытащила… я не знаю сколько. Десятки. Может, больше. Она не думала о себе. Она думала только о них. А потом… потом что-то случилось.

— Что?

— Она услышала его. Маяк. Подземный маяк. Она говорила, что он зовёт её. Что он поёт. Что он… просит. Я не верил. Я думал, она сошла с ума от усталости. Но она не сходила. Она становилась… другой. Спокойнее. Увереннее. Как будто знала что-то, чего не знали мы.

Он снова замолчал. Синди ждала. Она уже поняла: то, что он скажет дальше, будет важно. Может быть, самым важным из всего, что она услышала на этом острове.

— Она нашла вход. В пещеру. Она спустилась туда одна. Мы ждали её три дня. Она вернулась… не такая. Она вернулась с кулоном. С тем самым, что висит у неё на шее. Она сказала, что маяк дал ей его. Что теперь она — его голос. Что она должна… кормить его.

— Кормить?

— Да. — Мартин сглотнул. — Сначала это были… не люди. Плоды. Цветы. Она приносила ему дары. Но он не отвечал. И тогда она поняла: ему нужно другое. Ему нужна… жизнь. Энергия. Что-то, что есть только в живом.

Синди почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила сердце Томаса. Чашу. Свет, который поднимался из расщелины.

— Она убила кого-то? — спросила она прямо.

Мартин долго молчал. Потом кивнул.

— Первого — случайно. Он напал на неё. Хотел… неважно. Она защищалась. Но когда он умер, она увидела, что маяк… откликнулся. Он заговорил с ней. По-настоящему. И она поняла: это — путь. Она не злая. Она… она верит, что делает добро. Что она кормит его, чтобы он однажды… проснулся. И показал путь. Всем нам.

— Показал путь куда?

— Я не знаю. — Мартин покачал головой. — Она не говорила. Она говорила только: «Он — ключ. Он откроет дверь. И мы все войдём». Я не знаю, что за дверью. Может быть, спасение. Может быть, смерть. Может быть, что-то, чему нет названия.

Синди молчала. Она смотрела на бухту, на воду, которая блестела в лучах утреннего солнца, и пыталась уложить в голове то, что услышала. Элен — не монстр. Элен — человек, который сломался. Маяк не сделал её злой. Маяк сделал её верующей. А вера, как известно, опаснее злобы.

— Почему ты прячешься? — спросила она. — Почему не ушёл?

— Куда? — Мартин горько усмехнулся. — Это остров. Тут некуда уходить. Я пытался. Я строил плот. Но остров… он не отпускает. Я уплывал на километр, на два — и возвращался. Течение. Или что-то другое. Я не знаю. Я просто… я прячусь. Я знаю, что она найдёт меня. Рано или поздно. Но пока… пока я жив.

Он замолчал, и Синди увидела, как его глаза наполнились слезами. Он не плакал. Просто слёзы стояли в глазах, как вода в переполненной чаше, и не проливались.

— Я знаю, что я трус, — сказал он тихо. — Я всегда был трусом. Я прятался в трюме, когда все кричали. Я прятался, когда она искала добровольцев. Я прятался, когда она начала… это. Я не помог никому. Я только выжил. И теперь… теперь я прячусь от неё. Потому что знаю: если она найдёт меня, она сделает то же, что с другими. Она принесёт меня в жертву. И я не могу… я не хочу…

— Я не дам ей сделать из тебя жертву, — сказала Синди.

Она сказала это прежде, чем успела подумать. Но, произнеся, поняла: это правда. Она не знала, как остановит Элен. Не знала, хватит ли у неё сил. Но она знала: она не позволит. Не потому, что она герой. А потому, что она — человек. А человек не может стоять в стороне, когда другого убивают.

Мартин посмотрел на неё. Долго, внимательно. И в его глазах что-то изменилось. Не надежда — для надежды он был слишком измучен. Но что-то другое. Что-то похожее на удивление.

— Ты… — начал он. — Ты не понимаешь. Она сильнее. Она знает остров. Она знает маяк. Она…

— Я знаю, что она сильнее, — перебила Синди. — Но у меня есть кое-что другое. Я знаю, что она — не всесильна. И я знаю, что маяк — не её собственность. Он… он сам страдает. Он не хочет этого. Он просто… не знает, как остановиться.

Мартин смотрел на неё с недоверием.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я слышала его. — Синди положила ладонь на землю, как будто пытаясь почувствовать пульс острова. — Он говорил со мной. Не словами. Образами. Он показывал мне… себя. Каким он был. И каким стал. Он болен. Он не хочет есть. Он просто не умеет иначе.

Мартин молчал. Потом медленно, как будто каждое движение причиняло ему боль, опустился обратно на землю. Он больше не прижимался к валуну. Он просто сидел, глядя на свои руки.

— Я слышал его, — сказал он тихо. — Тоже. Иногда. Ночью. Когда всё затихает. Он… поёт. Не так, как днём. Днём он тарахтит, как сломанный механизм. А ночью… ночью он поёт. Тихо. Грустно. Как будто плачет.

Синди кивнула. Она вспомнила ту ночь, когда она лежала на камнях и слушала. Да, он пел. Она тогда не поняла, что это. Теперь поняла.

— Есть ещё один маяк, — сказала она. — На горе. Ты знаешь?

Мартин поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, а что-то другое. Что-то похожее на проблеск.

— Гора, — повторил он. — Да. Я видел её. Она… она спит. Тот маяк, внизу, он… он её ребёнок. Или её отражение. Я не знаю. Но Элен говорила о ней. Однажды. Она сказала: «Он ещё не проснулся. Но когда проснётся — всё изменится».

— Что изменится?

— Я не знаю. Она не сказала. Но она боялась. Я видел. Впервые за всё время я видел, что она боится. Не маяк. Не остров. А эту гору. Как будто там — то, что может её остановить.

Синди почувствовала, как в груди что-то ёкнуло. Вот оно. Вот ответ. Не «зачем маяку Синди». А «зачем Синди маяк». Чтобы разбудить гору. Чтобы остановить то, что происходит. Не убить Элен — остановить безумие. Маяк внизу — не хозяин. Он — пленник. И он не может освободиться сам. Ему нужен кто-то, кто пройдёт путь до конца. Кто поднимется на гору. Кто разбудит того, кто спит.

— Как туда добраться? — спросила она.

Мартин посмотрел на неё. В его взгляде было что-то новое. Что-то, похожее на уважение.

— Через лес. На север. Там есть тропа. Старая. Заросшая. Но она ведёт к подножию. Дальше — скалы. Подъём. Я не знаю, как туда взобраться. Я не пробовал. Я боялся.

— А Элен знает эту тропу?

— Да. Она знает всё. Она… она ходила туда. Однажды. Вернулась злая. Я не знаю, что она там видела. Но с тех пор она стала… жёстче. Как будто что-то решила.

Синди встала. Она больше не могла сидеть. Внутри неё что-то закипало — не злость, не страх, а что-то другое. Что-то похожее на решимость. Она знала, что делать. Не потому, что была уверена в успехе. А потому, что не могла поступить иначе.

— Я пойду на гору, — сказала она. — Ты можешь остаться здесь. Или пойти со мной. Или уйти в лес. Я не буду заставлять.

Мартин долго молчал. Потом медленно, с трудом, поднялся. Его ноги дрожали, но он стоял.

— Я… — начал он и запнулся. — Я не могу. Я не воин. Я не герой. Я…

— Я не прошу тебя быть героем, — сказала Синди. — Я прошу тебя быть свидетелем. Ты знаешь Элен. Ты знаешь остров. Ты можешь помочь. Не силой. Знанием.

Он смотрел на неё. Долго. Потом опустил голову.

— Я боюсь, — сказал он.

— Я тоже, — ответила Синди. — Но я иду.

Она повернулась и пошла вниз по склону. Она не оглядывалась. Она знала: если он пойдёт — догонит. Если нет — что ж. Она не могла ждать. У неё было мало времени. Элен где-то рядом. Элен ищет её. И если она найдёт первой — всё кончится.

Она спустилась к ручью, напилась, умылась. Вода была холодной, и это помогло. Она смыла с лица усталость, смыла сомнения. Осталась только цель: гора. Север. Тропа.

Она подняла голову и посмотрела на горизонт. Гора была видна — конусообразная, покрытая облаками, как седая голова великана. Она стояла вдалеке, спокойная и величественная, и Синди вдруг показалось, что она смотрит на неё. Не на остров. Не на лес. На неё. Ждёт.

— Ну что ж, — сказала Синди вслух, обращаясь к горе. — Ты спала долго. Пора вставать.

Она сделала шаг. Потом ещё один. И ещё.

А позади, на холме, Мартин стоял и смотрел ей вслед. Он не пошёл за ней. Но он и не ушёл в лес. Он просто стоял — и в его глазах, впервые за много дней, было что-то, похожее на жизнь.

Синди шла через лес. Тропа, о которой говорил Мартин, действительно существовала — старая, заросшая, едва различимая, но она была. Она вела на север, сквозь чащу, мимо поваленных деревьев, мимо камней, поросших мхом, мимо ручьёв и оврагов. Синди шла быстро, но осторожно. Она знала: Элен может быть где угодно. И если она найдёт её — боя не будет. Будет что-то другое. Что-то, к чему Синди не была готова.

Лес менялся. Чем дальше она шла, тем тише становилось. Птицы умолкли. Ветер стих. Даже маяк — и тот, казалось, отступил, оставив только смутное, едва различимое эхо. Здесь, на севере, был другой мир. Более древний. Более тёмный. Более настоящий.

Синди чувствовала это кожей. Она чувствовала, как что-то смотрит на неё. Не враждебно, но внимательно. Как будто лес проверял её. Испытывал. Ждал, когда она споткнётся.

Она не спотыкалась. Она шла. Нога за ногу. Вдох-выдох. Она думала о Рое. О брате. О родителях. Обо всех, кого потеряла. И о тех, кого ещё могла спасти. Она думала о Мартине — трусе, который всё-таки остался. О Томасе — человеке, который умер ни за что. О метеорологе — безумце, который видел правду и не выдержал. И об Элен — женщине, которая сломалась, но не сдалась. Она не оправдывала её. Но и не ненавидела. Она просто… понимала.

К вечеру она вышла к подножию горы.

Это было не то, что она ожидала. Она думала: скалы, камни, крутой подъём. Но гора оказалась другой. Она была покрыта лесом — густым, тёмным, почти чёрным. Деревья здесь были выше, чем внизу, и старше. Их стволы были покрыты мхом и лишайником, и от них исходил запах — не хвои, а чего-то другого. Чего-то древнего. Чего-то, что помнило времена, когда человека ещё не было.

Синди остановилась. Она посмотрела вверх. Вершина горы терялась в облаках. Там, наверху, было что-то. Она не знала, что именно. Но чувствовала: это важно. Это — ответ.

Она сделала шаг вперёд. И тут же замерла.

На земле, у входа в лес, лежал предмет. Маленький, металлический, круглый. Кулон. Тот самый, что висел на шее Элен.

Синди наклонилась и подняла его. Металл был тёплым — не от солнца, а от чего-то другого. От энергии. От жизни. Кулон пульсировал, как живое сердце.

Элен была здесь. Недавно. И она оставила кулон. Специально. Как знак. Как приглашение. Или потеряла, а может это ещё один кулон.

Синди сжала кулон в кулаке. Она знала: это ловушка. Или не ловушка. Или что-то среднее. Но она не могла отступить. Она зашла слишком далеко.

Она надела кулон и продолжила подъём на гору.

КОНЕЦ СЕДЬМОЙ ГЛАВЫ