Тринадцать

Я помню машину скорой помощи. Не помню, как в нее садилась. Не помню, кто закрыл за мной дверь. Не помню, попрощалась ли я с кем-нибудь. Но помню дорогу.

За окном было темно. Фонари появлялись из черноты один за другим, на несколько секунд освещали мокрый асфальт и снова исчезали. Машина ехала куда-то вперёд, а я не знала куда.

Никто не сказал мне, где будет конец этой дороги. Или сказал. Возможно, я просто не поняла. В машине пахло алкоголем. Опять. Этот запах преследовал меня уже не первый день. Он появлялся в квартире, исчезал, возвращался, прятался в людях, в комнатах, в воздухе.

Теперь пахло от водителя. Я была в этом уверена.

— Вы пили?

Не помню, что он ответил.

— Только аккуратно, пожалуйста.

Машина продолжала ехать.

— Пожалуйста, аккуратнее. Мы разобьемся.

Мне казалось, что он пьян. Что в любой момент машина может съехать с дороги,  врезаться во что-нибудь, перевернуться — и тогда всё закончится. Я следила за ним, насколько могла. Просила снова.

— Только не гоните. Пожалуйста.

Дорога была бесконечной. Иногда мне казалось, что мы вообще никуда не едем. Что за окнами просто меняются одинаковые куски темноты.

Фонарь. Чернота. Фонарь. Чернота.

Я не знала, куда меня везут. И почему-то не могла представить место, в котором эта поездка закончится. А потом она закончилась. Меня куда-то повели. Коридоры. Двери. Незнакомые лица. Люди задавали вопросы. Много вопросов.

— Как тебя зовут?

Кажется, на этот я еще могла ответить.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать.

Мне было тринадцать. В тот момент я это знала. Я больше не была собакой. Наверное, собака осталась где-то там — в квартире, возле зеркала, рядом со своими щенками. Теперь я была маленькой девочкой. Тринадцать лет. Напуганной. Окруженной взрослыми людьми, которые почему-то 

хотели знать обо мне абсолютно всё. Вопрос. Ответ. Ещё вопрос. Я перестала понимать, какие ответы им нужны.

У меня брали кровь. Что-то проверяли. Кто-то уходил, вместо него приходил другой человек. Потом ещё один. Психиатры. Врачи. Медсёстры. Лица сменяли друг друга, а вопросы почему-то оставались.

Как тебя зовут? Сколько тебе лет? Где ты находишься? Что произошло? Я не знала, что произошло. Я вообще уже мало что знала.

Только одно: мне тринадцать лет и мне страшно.

Потом появилась палата. Одиночная. И в какой-то момент пришли двое мужчин. Крупные. Я испугалась их сразу. Не помню, объяснял ли мне кто-нибудь, что сейчас произойдет. Помню только руки. Меня удерживали на койке. Я сопротивлялась.

— Не трогайте меня!

Я плакала. Просила отпустить. Мне говорили успокоиться. Лежать смирно. Но как можно лежать смирно, когда тебя держат незнакомые мужчины и ты не понимаешь, что они собираются с тобой делать?

— Пожалуйста, не трогайте меня.

Я помню их голоса. Помню собственный страх. Помню укол. А потом они ушли. Наверное, лекарство должно было меня успокоить. Но ночь только начиналась. В палате было темно. Перегорел свет. Мне было холодно. И вот тогда я впервые по-настоящему поняла, что осталась одна. Дверь была закрыта. За ней существовали люди — наверное. Врачи. Медсёстры. Кто-нибудь. Но я их не видела. Я видела только дверь. И вдруг вспомнила его. Пса. Того самого, о котором совсем недавно просила неизвестно кого:

Пожалуйста, спасите его. Он ведь там совсем один.

Теперь одна была я. Я была тем самым псом, которого оставили в Мариуполе. Все уехали. Все исчезли. А я осталась. В темноте. В холоде. За закрытой дверью.

— Выпустите меня!

Я кричала. Била кулаками в дверь.

— Пожалуйста!

Наверное, меня слышали. Мне очень хотелось верить, что слышали. Потому что страшнее закрытой двери было только представить, что за ней действительно никого нет. Я барабанила снова.

— Выпустите!

Никто не открывал. Не знаю, сколько это продолжалось. Время всё ещё не работало. Минута могла длиться час. Час — ночь. А ночь вообще могла никогда не закончиться. В какой-то момент я сорвала с кровати матрац. Почему — не знаю. Положила его на пол. Легла. Подтянула колени к груди и свернулась клубком. Так было немного безопаснее. Совсем чуть-чуть. Я плакала. Иногда снова кричала. Потом затихала. Прислушивалась. Ничего. Снова плакала.

Если мне действительно вкололи что-то успокоительное, оно совершенно не объяснило моему телу, что теперь положено успокоиться. Сердце всё ещё знало, что мы в опасности.

За окном горел фонарь. Обычный уличный фонарь. Я долго смотрела на него с пола. Свет попадал в окно, исчезал, появлялся снова. И постепенно я поняла: он разговаривает со мной. Вспышка. Пауза. Вспышка. Пауза. Азбука Морзе.

Кто-то пытался что-то мне сообщить. Я смотрела. Пыталась понять. Не могла. Но 

знала, что сообщение предназначено именно мне. Возможно, там было что-то важное. Возможно, мне объясняли, как отсюда выбраться. Я смотрела на фонарь и ждала. Вспышка. Пауза. Вспышка. Пауза. Я не знала азбуки Морзе. 

Кажется, в какой-то момент я всё-таки уснула. Совсем ненадолго.

Утром дверь открылась. Я проснулась не дома. Несколько секунд это было самым страшным открытием на свете. Потом вернулось всё остальное. Палата. Больница. Врачи. Лекарства. Снова вопросы. Снова укол. Ночь закончилась. Я выжила. Но никакого облегчения почему-то не почувствовала. Я просто лежала и смотрела на людей, которые теперь решали, когда откроется моя дверь, что я должна принять и что со мной будет дальше.

Мне было тринадцать лет. Где-то далеко у меня был муж. Брат. Сестра. Дом. Целая жизнь, в которой я была взрослой женщиной. Но добраться до неё я не могла. Она осталась по другую сторону закрытой двери. А здесь была только я. Маленькая напуганная девочка в одиночной палате. И фонарь за окном, который знал что-то очень важное — но говорил на языке, которого я не понимала.