Запад: Шестой причал

    Спуск с Инкерманской гряды занял больше часа.
    Тропа, размытая весенней талой водой и избитая колеями тяжелых грузовых дрезин, петляла между поросшими серым мохом выемками старых инкерманских каменоломен. Здесь, в самой глубине Севастопольской бухты, воздух окончательно потерял сухую степную соленость. Он стал плотным, тяжелым, пахнущим мокрым ракушечником, копотью каменного угля, пролитым мазутом и глухой, стоячей морской водой.
    Лика сходила вниз медленно, выверяя каждый шаг. Сбитые керченские сапоги скользили по мокрой мергелевой крошке, а тяжелый планшет, набитый сырыми блокнотами и тубусами, больно бил по ребру при каждом ее шаге.
    Чем ниже она спускалась, тем сильнее менялся масштаб.
    Наверху, с высоты Инкерманского плато, бухта казалась плоской свинцовой лентой, а корабли — темными, застывшими в воде щепами. Но здесь, у самой кромки воды, на Северной стороне, мертвый флот вставал во весь свой исполинский, подавляющий рост.
    Первым, на что наткнулся взгляд Лики, был брошенный морской буксир, вытащенный на гальку брюхом вверх. Его ржавое, изъеденное ракушками днище возвышалось над береговой полосой, как туша выкинувшегося на мель кита. Винты со сбитыми лопастями торчали в сизое небо, а сквозь пробитый правый борт с тихим, неторопливым всплеском входила и выходила мазутная волна.
    Чуть дальше, прижавшись друг к другу словно от холода, стояли три сторожевых катера проекта «Гриф». Их надстройки были полуразобраны, ходовые рубки разбиты, а срез катерных кормовых площадок уходил в воду под опасным углом. Между катерами и берегом был переброшен дощатый настил, по которому, аккуратно перебирая руками и ногами, двигался человек с плетенной из проволоки корзиной за спиной.
    Это не была Керчь с ее шумом соляных фур и криками рыболовецких артелей у набережной. В Севастополе стояла монументальная, каменная тишина, изредка прорываемая сухим, металлическим звоном — где-то в глубине Южной бухты кто-то кувалдой бил по толстому листовому железу.
    Дорога вывела Лику к железнодорожной насыпи. Старые шпалы, растрескавшиеся и пропитанные темным, засохшим креозотом, утопали в густой прибрежной траве и камыше. Рельсы давно заросли травой, кое-где между ними выросли молодые побеги дикого миндаля.
    На обочине насыпи, на перевернутом чугунном кнехте, сидел старик в потрепанной морской шинели без пуговиц и выгоревшей бескозырке с оборванными лентами. На коленях он держал короткую удочку, сработанную из тонкого стального прута, и медленно, с ритмичностью часового механизма, опускал леску в щель между двумя затопленными понтонами.
    Лика остановилась в нескольких шагах, стараясь не шуршать гравием.
    — Доброго здоровья, — сказала она тихо. — Где мастерскую Гончара искать?
    Старик не сразу повернул голову. Сначала он стряхнул с удилища крупную каплю позеленевшей воды, аккуратно подтянул леску и только потом перевел на Лику тусклые, помутневшие от катаракты глаза.
    — А тебе который Гончар нужен? — голос у него был сухой, похожий на шорох мелкой гальки, выкатываемой прибоем. — У нас тут Гончаров двое. Один на Северной рогожу сушит да щепу продает, а тот, что с флота — на плавдок зацепился, у седьмого причала. Вячеслав Петрович.
    — Мне Вячеслав Петрович, — кивнула Лика. — От Пала Саныча из Керчи.
    Старик приподнял густую, мохнатую бровь, иссеченную давним пороховым шрамом.
    — Из Керчи… Далеко же ты пришагала, девка. Только Пал Саныча тут десять лет не видели. Думали, перемерли вы там на своем Проливе или под артельщиков полностью легли.
    — Не перемерли, — Лика подтянула лямку планшета. — Редакция работает.
    — Редакция… — старик ухмыльнулся, обнажив пустые десны. — Журналистка, значит. Ну иди вдоль берега, мимо углярки. Увидишь большой железный плавдок — на нем вышка водолазная стоит и флаг черный из рогожи. Там у него цех. Только под ноги смотри: на первом настиле доски прелые, в воду уйти — раз плюнуть, а вода у нас тут холодная, мазутная, до костей пробирает.
    Лика пошла дальше вдоль береговой линии.
    Здесь берег преображался на каждом шагу. Твердая суша постепенно теряла свои границы, размываясь в цепочке полузатопленных пирсов, деревянных мостков, шатких сходней и старых барж, скрепленных между собой толстыми, проржавевшими цепями.
    Севастопольская бухта не просто приняла брошенные корабли — она срослась с ними.
    На борту огромного морского транспорта, сидевшего мелководной кормой в иле, висели самодельные деревянные лестницы. Сквозь квадратные вырезы иллюминаторов торчали тонкие жестяные трубы кустарных печек, из которых тянулся сладковатый дым дубовых дров и жженой резины. На верхней палубе, между орудийными тумбами со снятыми стволами, растянулись бельевые веревки — на них сохли суконные портянки, старые замасленные робы и детские перешитые штаны.
    Путь преграждала старая угольная эстакада — полуобрушенная железобетонная конструкция, под которой чернела гигантская гора слежавшейся, покрытой коркой льда угольной пыли. Здесь кипела своя, отдельная жизнь.
    Около десятка мужчин и подростков в рваных стеганках, подпоясанных кусками телефонного кабеля, вручную просеивали угольную мелочь через плетеные проволочные сита. Заслышав шаги Лики по хрустящему шлаку, они синхронно приостановили работу. Черные от угольной копоти лица с яркими, выбеленными белками глаз уставились на чужачку.
    — Чья будешь, девка? — от кучи угля поднялся высокий мужик с лопатой в руках. Рукава его ватника были обрезаны по локоть, обнажая жилистые, покрытые синими татуировками руки. — На углярку без уплаты не заходят. Здесь угол Сакского Совета, тут своя пайка.
    — Я транзитная, — Лика не стала останавливаться, но руку дернула ближе к планшету. — До плавдока Гончара иду.
    — До Гончара? — мужик сплюнул черную слюну на шлак. — Гончар у нас правильный, железки не ворует, паровые котлы чинит. Только ты на мостках у шестого причала осторожней ступай. Там вчера ночью крайние понтоны сорвало, бревно переломилось. Если провалишься — под забор снесет, оттуда только водолазным крюком достанут.
    — Спасибо за слово, — кивнула Лика и перешагнула через растянутый по земле промаслено-пеньковый канат.
   
    Шестой причал действительно встретил ее треском прогнивших досок. Переход от углярки к цепочке затопленных барж представлял собой узкие, шириной в две доски, мостки, переброшенные через трехметровый провал с черной, медленно колышущейся водой. На дне провала угадывались острые шпангоуты затонувшего сейнера.
    Лика затаила дыхание, выставила руки для баланса и перешла провал короткими, частыми шагами. Доски под сапогами прогибались, издавая зловещий, ухающий звук, а из щелей брызгала холодная мазутная пенная взвесь.
    За провалом воздух стал еще более густым от запаха сварки, ацетилена и разогретого олифного лака.
    Плавдок Вячеслава Петровича Гончара стоял чуть отдаляясь от основного ряда береговых построек. Это было гигантское сооружение из темного, почерневшего от времени металла. Его высокие боковые башни возвышались над водой на добрых десять метров, создавая глубокую тень даже в этот светлый весенний полдень.
    Внутри дока, на сухом настиле между высокими металлическими клетками-кильблоками, стоял полуразобранный катер. Вокруг него крутились двое парней в глубоких кожаных фартуках, орудуя тяжелыми зубилами и молотами.
    Лика ступила на узкий деревянный мосток, переброшенный с берегового кнехта прямо на нижний кормовой решетчатый подмосток дока. Мосток ощутимо заходил под ногами, тихо скрипя стальными растяжками.
    — Эй, на доке! — окликнула она, остановившись на середине переправы. — Вячеслав Петрович на месте?
    Один из парней у катера прекратил стук, вытер тыльной стороной грязной руки лоб и крикнул куда-то вверх, в глухую тень правой башни дока:
    — Дед! К тебе от берега! С сумкой!
    Из узкой железной двери, выходившей на верхний ярус башни, вышел человек.
    Он был невысокого роста, широкий в плечах, с сильной, чуть сгорбленной спиной мастера, привыкшего ползать по узким отсекам и выгородкам кораблей. На нем был тяжелый ватник, прожженный в нескольких местах искрами электросварки, и засаленный подшлемник, сдвинутый на затылок.
    Лицо Гончара казалось высеченным из того же инкерманского мергеля: глубокие, сухие морщины у губ, густые седые усы, и глаза — удивительно острые, темные, сохранившие ясную, почти молодую цепкость.
    Он, не торопясь, сноровисто перебирая ступени узловатыми, темными от въевшегося кузнечного нагара пальцами, начал спускаться по крутой железной трап-стремянке
    — Кто такая? — спросил он, опершись ладонями о поручни у основания трапа и внимательно разглядывая Лику. — Из города? Или с балки?
    — Из Керчи я, Вячеслав Петрович, — Лика сделала шаг вперед, ступив на твердый металлический настил плавдока. — От Пала Саныча.
    Гончар замер. Его густые седые брови медленно сошлись к переносью. Взгляд метнулся к ее артельному планшету, к потертым сапогам, к суконной шинели.
    — От Саныча… — повторил он глухо. В его голосе не было бурным эмоций — лишь суровая, подваленная годами тишина. — Саныч еще жив, значит? Все пичкает людей бумагой?
    — Жив. И редакция жива, — ответила Лика. Она расстегнула боковой ремешок планшета, залезла в самый дальний, потайной карман и вытащила небольшой предмет, завернутый в кусок сухой промасленной ветоши. — Он просил передать вам лично. Без свидетелей и без лишних слов.
    Гончар молча кивнул парням у катера. Те, не говоря ни слова, подхватили свои инструменты и ушли в глубь дока, за тяжелый брезентовый полог, закрывавший вход в кузнечный отсек.
    Когда на настиле остался только плеск воды между бортами да ровное гудение ветра в вышке, Лика развернула тряпицу.
    На ее ладони лежал тяжелый, потертый латунный предмет — старый судовой лаг-сектор, прибор для измерения скорости хода, с выбитыми на торце цифрами и глубокой, нанесенной вручную насечкой в виде двух скрещенных якорей.
    Гончар взял латунный сектор. Его пальцы — грубые, с изувеченными ногтями — с неожиданной нежностью и точностью прошлись по выбитым цифрам. Он повернул прибор к свету, поскреб ногтем ту самую вручную выбитую насечку и глубоко, тяжело вздохнул.
    — Его сектор… — тихо проговорил он, и в этой короткой фразе впервые проступило что-то человеческое, прорвавшее сухую броню старого мастера. — С «Гидрографа». Мы его еще до Войны на ремонте снимали, когда катер на мель выбросило под Еникале. Я ему тогда сказал: «Оставь, Пашка, на память, вдруг флот резать начнут — по этому знаку друг друга найдем».
    Он поднял глаза на Лику. Теперь в его взгляде не было подозрительности. В нем проступил тот особый, строгий интерес, с которым старые корабелы смотрят на молодых штурманов, впервые принимающих вахту на мостике.
    — Значит, ты и есть та самая Птица, про которую он писал в осенних эстафетах? — спросил Гончар, спрятав латунный сектор в глубокий карман своего ватника.
    — Я, — тихо ответила Лика.
    — Что ж… — Гончар повернулся в сторону железной двери, ведущей в кубрик башни. — Добро пожаловать в Севастополь, Лика. Проходи в тепло. Будем чай пить из чабреца и слушать, как вы там на Востоке без флота живете.
   
    Кубрик Гончара размещался в бывшей штурманской рубке плавдока.
    Это было небольшое помещение с низким металлическим потолком, обшитым изнутри сухими сосновыми плашками. Здесь стояло густое, устойчивое тепло: чугунная печка-«капельница», работавшая на отработанном мазуте и сухих сосновых обрезках, тихо гудела в углу, озаряя красными отсветами ровный деревянный стол, заваленный чертежами, латунными циркулями и обломками манометров.
    На полках вдоль стен ровными рядами стояли сухие банки с болтами, медными шайбами и запечатанными воском пузырьками с машинным маслом. На гвозде у двери висел старый судовой хронометр в дубовом футляре — его мерный, тяжелый стук отсчитывал секунды севастопольского вечера.
    Гончар снял ватник, оставшись в синей суконной фланелевке с засаленными обшлагами, и поставил на плиту закипать большой медный чайник с мятым носиком.
    — Располагайся, Птица, — он указал на деревянную скамью, накрытую сложенным вдвое войлочным матом. — Мешок свой к печке не вали, там у меня солидол в банке стоит.
    Лика бережно опустила вещевой мешок и планшет на скамью, вытянула гудевшие от усталости ноги и с наслаждением расстегнула верхние пуговицы шинели.
    Гончар достал из сундука две фаянсовые кружки со сколотыми эмалевыми краями, бросил в них по щепотке сушеной чабрецовой травы и залил крутым кипятком. В воздух поднялся густой, душистый пар, мгновенно перебивший стойкий мазутный запах рубки.
    — Ну рассказывай, — сказал Гончар, садясь напротив и обхватив кружку широкими, темными ладонями. — Как там Саныч? Все так же в подвале на своей печатной машине стучит?
    — Стучит, — ответила Лика, сделав маленький глоток обжигающего чая. — На двух бумагах сразу. На той, что из Феодосии везут, и на старой картографической. Настя ему помогает, корректуру держит. А Пашка-Рыжий на складах Артели сидит, ящики с набором стережет.
    — Настя… — Гончар ухмыльнулся в усы, и глаза его потеплели. — Настя девочка толковая, я про нее по письмам Саныча слышал, он про нее часто писал. А Пашка… Пашка рыжий, он и есть рыжий. Ему бы только железо крутить да на катерах летать. А Керчь как? Держится?
    — Держится, — Лика посмотрела на огонь в печке. — Только тяжело у нас. Пролив замерзает, рыбы мало, Артель каждый литр солярки на учет берет. Пал Саныч говорит, если газету перестанем выпускать — люди совсем в степь уйдут или под солеваров лягут. Газета — она как маяк, пока вывешиваем на столб, люди знают: Восток еще стоит.
    Гончар долго молчал, глядя, как былинки травы кружатся в горячей воде.
    — Верно говорит Саныч, — проговорил он наконец. — Газета — она как судовой журнал. Если журнал вести бросил — считай, корабль без управления пошел, на скалы. У нас тут в Севастополе журналов давно не ведут. У нас каждый причал — сам себе капитан.
    — А почему вы флот не режете? — спросила Лика, указав подбородком в сторону темного окна, за которым угадывались черные силуэты брошенных крейсеров и транспортов. — На степных перегонах говорят, что Севастополь на металле живет. А у вас тут корабли целые стоят, только ржавеют.
    Гончар резко поднял взгляд. В его глазах мелькнула суровая, непреклонная жилка старого заводского мастера.
    — Резать — ума много не надо, Птица, — ответил он веско. — Приедут с Перекопа или с Тамани с ацетиленовыми резаками — за месяц все на чушки растащат, в печи переплавят. А дальше что? На чем людям жить? Корабль — он ведь не просто железо. Он — дом. В нем генераторы стоят, компрессоры, помпы. Если его сберечь, починить, двигатель перебрать — он еще пятьдесят лет послужит, когда власть очухается и законы вернутся.
    Он поднялся, подошел к столу и развернул один из больших, пожелтевших от времени чертежей. На нем был изображен продольный разрез большого плавдока и схема автономного водоснабжения береговой линии.
    — Вот моя работа, — Гончар постучал пальцем по синей тушевой линии. — Мы с парнями за три года пять дизель-генераторов с затопленных охотников подняли. Восстановили. Теперь у нас на плавдоке свой свет есть, свои насосы. Мы воду из инкерманских штолен качаем, всю Северную сторону питьевой водой снабжаем. А если бы мы эти охотники на лом порезали — сидели бы сейчас со свечками и мазутную рапу из луж пили.
    Лика достала из планшета чистый блокнот и простой карандаш.
    — Можно я про это напишу? Про ваши насосы и про то, как флот держится?
    Гончар посмотрел на нее с суховатой прищуренной улыбкой.
    — Пиши, Птица. Для того тебя Саныч сюда и прислал. Напиши, чтобы на Востоке знали: Севастополь не умер и под резаки не лег. Мы тут флот бережем. До поры.
    Он замолчал, допил чай и встал, поправляя свою фланелевку.
    — Все, девка. Ночь на дворе. Спи на скамье, подстели шинель. А завтра с самого утра отведу тебя на «Поющий фрегат» — покажу тебе, как люди внутри брошенных кораблей настоящую жизнь себе выстроили. Увидишь наш плавучий мир.
    Лика уложила планшет под голову, укрылась тяжелой суконной шинелью и закрыла глаза. За металлическими стенами кубрика плескалась Севастопольская бухта, глухо бившись о ржавые борта плавдока, а где-то вдалеке мерно стучал старый судовой хронометр, отсчитывая часы новой, западной жизни.
   
    Из записей Лики. Занесено в дневник на плавдоке № 6, Северная сторона Севастопольской бухты.
    «Вячеслав Петрович Гончар не похож на наших артельщиков. У нас в Керчи берег пытается приспособиться к морю, а здесь, в Севастополе, люди научились жить прямо внутри мертвого металла. Огромные списанные крейсеры и полузатонувшие транспорты — это не просто кладбище кораблей, как кажется с Инкерманских высот. Это застывший город на плаву со своими улицами, кустарными печками, дизель-генераторами и строгим судовым укладом. Гончар хранит этот флот от резчиков металла не из жалости к ржавому железу. Он убежден: пока корабли держатся на воде и отдают берегу воду и свет, у города остается шанс вернуться к жизни. Переданный судовой лаг-сектор от Пал Саныча лежит теперь на его чертежном столе рядом с другими инструментами. Пароль сработал. Завтра мастер обещал показать мне «Поющий фрегат», внутри которого выстроен целый жилой квартал. Путь на Запад только начинается, но главное я уже поняла: Севастополь не умер, он просто встал на вечный якорь».