Глава IV. Ночь, которая всё открывает

«Ворон на берёзе — чёрный соглядатай,

Тень легла у двери — правдою распята.

Видел тот, кто предан, слышал тот, кто тих,

Как один светильник — на двоих живых.

Не укрыть искру в стоге старой ржи,

Не спасёт молитва от мечей и лжи.

Коль в очах светлеет — жди в ночи грозу,

Смоет дождь весенний горькую слезу».

Дружина нагнала их под самое утро.

Сначала пришел звук: глухой, рваный топот усталых коней.

Потом — голоса, хриплые от пыли и недавнего крика, но живые.

Свои.

— Княжич! Слава богам, живы! Ярослав поднял голову, не сразу узнавая соратников.

Он сидел на сырой траве, не двигаясь, казалось, целую вечность.

Руки его — те самые руки, что должны держать золотую чашу на пирах — были черными от засохшей крови.

Мирослав лежал рядом.

Бледный, как речной туман, с тяжелым, свистящим дыханием. Но живой.

— Степняки ушли, — доложил сотник, спешиваясь.

— В ночь ушли, почуяли нашу силу. Набег сорван, застава стоит. У наших — трое раненых, но пустяково.

Ярослав кивнул.

Слова доходили до него, как сквозь толщу воды.

Победа?

Слава?

Сейчас это казалось выцветшей сказкой.

— Носилки, — коротко бросил он.

— Осторожно. Как хрусталь несите.

Он не позволил никому другому прикоснуться к Мирославу.

Сам придерживал его голову, сам следил, чтобы перевязь не съехала.

Сам ловил каждый стон — так, будто малейшая встряска могла оборвать ту тонкую нить, на которой держалась жизнь друга.

И только когда носилки подняли, он наконец встал.

Но не отошел ни на шаг.

Шел вровень.

Всю дорогу.

К Киеву подошли, когда небо начало сереть.

Ворота распахнулись без окрика — весть о раненых и вернувшемся княжиче летела впереди коней.

Их встретили в тяжелом молчании.

Слишком много крови было на одежде Ярослава.

Слишком много боли в глазах.

Мирослава внесли в терем, в боковую светлицу — тихую, прогретую печами, пахнущую сушеными травами и воском.

— Позовите знахарку! Живо! — крикнул кто-то из слуг.

— Не нужно, — отрезал Ярослав. Голос его прозвучал как удар щита о щит.

Все замерли.

Он стоял у ложа, глядя на осунувшееся лицо Мирослава, и в этом взгляде была такая пугающая сила, что возражать не посмел бы и сам воевода.

— Я сам. Оставьте нас.

Вечер опустился незаметно.

Сначала серые сумерки заполнили углы, потом пришла глухая, душная ночь.

Та самая ночь, которая решает — встретит ли человек рассвет.

В комнате трещала одна лучина.

Тени дрожали на бревенчатых стенах, шептались, корчились, словно предчувствуя беду.

Ярослав сидел у постели.

Он снял с Мирослава рубаху — осторожно, почти не дыша, боясь причинить боль даже прикосновением ткани.

Стрелу извлекли еще в поле, но рана… рана была злой.

Темная, глубокая, она пульсировала жаром.

Ярослав промывал её отваром, который велел принести.

Его руки больше не дрожали.

Сейчас в них была только пугающая сосредоточенность.

И страх, запертый в самой глубине души под семью замками.

— Терпи, Мир… — тихо, одними губами, прошептал он.

— Ты ведь всегда терпел. И за себя, и за меня.

Он менял повязки.

Снова и снова.

Пальцы касались кожи — горячей, сухой от лихорадки.

Ярослав провел рукой по его волосам, откидывая светлые пряди со лба.

Медленно.

Так, как никогда бы не посмел при свете дня, под тысячами глаз.

— Ты ведь сильнее этого… Ты не можешь уйти. Не сейчас, когда мы…

Он наклонился ближе.

Сел на край ложа.

Это было уже не просто дежурство у постели раненого воина.

Это было разоблачение.

Пальцы Ярослава скользнули к запястью Мирослава, проверяя пульс, но не отпустили.

Сжали крепче, будто пытаясь удержать ускользающую душу в этом мире.

— Ты говорил… забыть, — голос Ярослава надломился в тишине.

— Как мне теперь забыть, если ты — это я?

Ответа не было.

Только прерывистое, неровное дыхание.

Ярослав опустил голову.

В эту минуту он перестал быть наследником престола.

Он был просто человеком, чей мир умирал на этом ложе.

Он медленно наклонился…

и коснулся губами виска Мирослава.

Легко, как крыло птицы.

Почти невесомо.

Это был не поцелуй — это была молитва.

Последняя надежда.

— Живи, — прошептал он в горячую кожу.

— Просто живи. Остальное я возьму на себя.

Он не знал, что не один.

У самой двери, в густой тени коридора, стоял человек.

Степан.

Верный, гридень, тень Ярослава с малых лет.

Он не шелохнулся.

Не издал ни звука.

Но он видел всё.

Каждое касание.

Каждую паузу.

Каждое слово, сказанное шепотом, который был громче крика.

И в глазах Степана не было удивления.

Только тяжелая, горькая скорбь.

Он знал, что с этой секунды жизнь его господина превратилась в хождение по краю пропасти.

И он, Степан, теперь был единственным, кто стоял между ними и плахой.

Под утро жар начал спадать.

Ярослав почувствовал это первым.

Он коснулся лба Мирослава и замер, боясь спугнуть надежду.

— Мир… — позвал он.

Веки Мирослава дрогнули.

Глаза приоткрылись — туманные, подернутые дымкой боли, но живые.

Он долго фокусировал взгляд, пока не увидел Ярослава.

— Ты… всё еще здесь… — выдохнул он.

Голос был слабым, как шелест сухой травы.

Ярослав усмехнулся. В этой улыбке было столько облегчения, что у Степана за дверью перехватило дыхание.

— Я же сказал… не отпущу.

Ярослав не думал о том, кто может увидеть.

Ему было плевать на законы отцов и шепот бояр.

В эту ночь, в этой тихой светлице, он уже выбрал свою судьбу.

И эта судьба лежала перед ним, бледная, раненая, но выжившая.