Глава VII. Дорога к чужой судьбе

«Степь ковыль колышет, гонит пыль дорог,

Конь под князем топчет золотой порог.

Впереди — венчанье, звон чужих пиров,

Позади — прощанье у лесных костров.

Ты иди, мой княже, за своей судьбой,

Только верный сокол — следом за тобой.

Не кольцо на палец — цепь на рукоять,

Нам ли долю горькую вместе выбирать?»

Выступили на сером, колючем рассвете.

Киев еще досматривал последние сны, окутанный сизым туманом.

Только стража у ворот переминалась с ноги на ногу, да факелы чадно догорали в кольцах, бросая оранжевые блики на мокрые камни.

Воздух колол легкие, дыхание коней вырывалось из ноздрей густым белым паром, смешиваясь с туманом.

Свита была тяжелой и пышной.

Впереди ехал княжич, прямой, как натянутая струна.

Позади скрипели возы, груженные мехами, заморским серебром и тонким шелком — ценой будущего союза.

А в середине этого каравана, среди блеска кольчуг и суровых лиц дружины, ехал Мирослав.

Как всегда — тенью.

Чуть поодаль, по левое плечо, на своем привычном месте, которое было и его спасением, и его пыткой.

Ярослав не оборачивался.

Не позволял себе этого слабого жеста.

Но он чувствовал его присутствие за спиной каждой клеткой кожи.

Ему казалось, что между их спинами протянута невидимая нить, и каждое движение коня Мирослава отзывается в его собственном теле.

Дорога вела их вглубь лесов.

Сначала — в вековой сумрак, где столетние ели смыкали кроны, пряча солнце, а земля под копытами пружинила, пахнущая прелой хвоей и старой сыростью.

Потом леса расступились, открывая простор перелесков и первых весенних полей.

Первый привал сделали у безымянной речки.

Вода в ней бежала быстрая, прозрачная до самого дна, отражая низкое небо.

Ярослав стоял на берегу, глядя, как поток разбивается о камни.

— Вода здесь холоднее, чем в Днепре, — негромко произнес голос за спиной.

Ярослав не шелохнулся.

Он знал этот голос лучше своего собственного.

— Да. Злая вода.

Мирослав подошел и встал рядом.

Не касаясь — между ними оставался локоть пустоты, который казался Ярославу бесконечным.

— Дальше к северу будет еще холоднее, — добавил Мирослав, глядя вдаль.

— Значит, будем привыкать к холоду, — глухо ответил княжич.

В этой короткой фразе было всё: и Чернигов, и чужая невеста, и лед, который медленно сковывал их сердца, заставляя забывать о той жаркой ночи в светлице.

К вечеру лагерь расцвел огнями костров.

Дым уходил в чернильное небо, смешиваясь с ароматом жареного мяса и запахом распаренной земли.

Дружинники чистили оружие, звенели байками, смеялись — для них это был просто поход, привычное дело.

Ярослав сидел у огня, бездумно глядя на пляшущие языки пламени.

Еда казалась пеплом на языке.

— Ты не ешь, Ярослав. Силы в дороге — это жизнь, — Мирослав опустился рядом.

Без разрешения, как старый друг, как тот, кто имеет право.

— Не лезет в горло, Мир.

— Ты теперь княжич-жених, тебе капризничать не по чину, — в голосе Мирослава проскользнула едва заметная, горькая усмешка.

Ярослав повернулся к нему.

В свете костра его лицо казалось высеченным из бронзы.

Он отломил кусок хлеба и протянул Мирославу.

— Тогда ешь со мной. Как в детстве. Дели хлеб, раз уж судьбу делить не велишь.

Мирослав замер.

Его рука медленно взяла край лепешки.

Пальцы на мгновение соприкоснулись — и это было как разряд молнии среди ясного неба.

Они сидели плечом к плечу, жуя  хлеб, и эта простая трапеза была интимнее любого признания.

На третий день сказка закончилась.

Дорога вывела их к деревне, над которой висела мертвая, противоестественная тишина.

Дома стояли с распахнутыми, будто в немом крике, дверями.

Обугленные стропила торчали в небо черными ребрами.

Повсюду валялась разбитая утварь, растоптанное зерно и следы множества копыт.

Ярослав спешился.

Его сапоги тяжело ступали по израненной земле.

— Степняки, — выдохнул сотник, поднимая с земли обломок кривого ножа.

— Два дня, как ушли. Прошли огнем.

Из тени разрушенного сарая вышла женщина.

Она не плакала — слезы давно высохли, оставив лишь пустые глазницы на сером лице. За её подол цеплялись двое детей, тихих и напуганных.

— Поздно вы, светлый княжич… — прошептала она, и в её голосе была такая вселенская усталость, что Ярославу захотелось сорвать с себя серебряный кафтан.

— Мужчины? — коротко спросил он, сжимая челюсть до хруста.

— Угнали в полон. Кто противился — тех вон там, за овином сложили…

Ярослав отвернулся.

Мирослав уже отдавал приказы: оставить часть провизии, выделить людей, чтобы поправить кровли, оставить дозор.

Он действовал четко, как воин, но Ярослав видел, как побелели костяшки его рук на рукояти меча.

Вечером Ярослав долго стоял у края леса, глядя в сторону сожженной деревни.

Тьма казалась ему живой и враждебной.

— Ты не виноват, Ярослав, — тихо сказал подошедший Мирослав.

— Ты не бог, чтобы быть везде разом.

— Я — их князь, Мир. Мой долг — щитом стоять. А я еду за сотни верст кольцами обмениваться, пока мой народ в землю зарывают.

Мирослав помолчал.

Ветер шевелил его волосы, и в наступающей ночи он казался призраком.

— И поэтому ты едешь, — тихо сказал он. — Этот союз даст мечи. Даст силу, чтобы выжечь степь до горизонта. Ты едешь за их спасением, а не за своей радостью.

Ярослав резко обернулся.

Его глаза лихорадочно блестели.

— А ты? Ты действительно хочешь, чтобы я доехал? Чтобы я надел это кольцо на чужую руку?

Мирослав не отвел взгляда.

В его зрачках отражалась вся боль этой дороги и вся правда их запретной ночи.

— Я хочу, чтобы ты был Великим Князем, — ответил он, и голос его дрогнул.

— А для этого ты должен остаться живым. И чистым перед своим народом.

Он отвернулся первым, уходя в темноту лагеря.

А Ярослав остался стоять, чувствуя, как ночной холод пробирается под одежду, вытесняя последнее тепло.

Дорога продолжалась, но с каждым шагом она вела их всё дальше друг от друга.