Глава XI. Пять дней света

«Пять дней огни горели ярко,

Пять дней в меду тонула боль.

Судьба преподнесла подарки,

Но в раны сыпала лишь соль.

Княжна светла, обет священен,

И род велик, и путь предрешён.

Да только дух — в плену, надменен,

И старый друг — из сердца вон».

Там, где радость звучит громче всего, иногда сильнее всего болит сердце.

Киев гремел.

Город жил, как в великий праздник древнего солнца — безудержный, хмельной от веселья, полный зычного многоголосья, конского ржания и тяжелого кованого ритма шагов дружинников.

Пять дней.

Пять бесконечных, ослепительных дней, за которые Ярослав должен был окончательно похоронить свое «я» под княжеским венцом.

Во дворе терема теснились обозы, просевшие под тяжестью подношений: соболя, серебряная чеканка, заморские шелка, расшитые жемчугом, и бесконечные ряды кувшинов с выдержанным медом.

Бояре, расплываясь в льстивых улыбках, славили новый союз, предрекая мощь роду и красоту будущим наследникам.

— Счастье дому вашему, княже!

— Да будет колыбель полна, а закрома нескудны!

— Крепких сыновей!

Голоса сливались в золотистый гул, в котором тонула правда.

Казалось, сама судьба вещала через этих людей, забивая последние гвозди в крышку гроба прошлой жизни Ярослава.

Всеслава стояла по правую руку от него.

На её челе сиял венец тончайшей работы, а белые ткани платья казались невесомыми, как утренний туман над Днепром.

Она была прекрасна той тихой, глубинной красотой, которая не слепит, но проникает в самую душу.

Её взгляд оставался ясным и спокойным.

В этом спокойствии Ярослав читал страшную вещь: она всё приняла.

И свою долю «политического залога», и его самого — со всеми его тайнами, которые он так неумело пытался скрыть.

Ярослав улыбался.

Он мастерски играл свою роль: поднимал золоченые кубки, благодарил старцев, принимал поклоны.

Сын своего отца.

Будущий правитель.

Каждый его жест был выверен и безупречен.

Но внутри…

внутри всё выгорало.

Глядя на Всеславу, он чувствовал удушающую вину.

Она была достойна искренней, чистой любви, тепла, которое согревает долгими зимами.

А он… он мог предложить ей лишь уважение и вежливую пустоту, потому что его сердце уже было отдано.

Князь Владимир сиял, точно само солнце.

Он хлопал бояр по плечам, его смех раскатывался под сводами, как гром.

— Сын мой стал мужем! — гремел он, осушая чашу.

— Теперь наш род — скала!

И никто не видел трещин в этой скале.

Кроме одного человека, который изо всех сил старался не смотреть в сторону княжеского стола.

Мирослав затерялся среди дружины.

Там, где разговоры были грубее и проще, где запах пота и железа перебивал аромат праздничных яств.

Он пил, но хмель не брал его, оставляя ум пугающе трезвым.

Он смеялся над шутками соратников, но в груди вместо радости ворочался холодный камень.

Он постоянно находил себе дело: проверял сбрую, уходил в конюшни под предлогом дозора — лишь бы не видеть, как Ярослав склоняется к уху Всеславы, как касается её руки.

Однажды вечером, когда пламя факелов бешено плясало по стенам, он не выдержал.

Его взгляд, словно против воли, метнулся к помосту.

Ярослав что-то тихо шепнул жене, и та улыбнулась — нежной, понимающей улыбкой.

В этой улыбке была благодарность за его доброту, принятие их общего будущего.

То, что никогда не могло принадлежать Мирославу.

Он резко отвернулся, чувствуя, как немеют пальцы, сжавшие рукоять ножа.

Стало трудно дышать, будто воздух в зале внезапно кончился.

— Ты избегаешь его, Мир, — тихий голос Степана заставил его вздрогнуть. Тот стоял рядом, как всегда — незаметный, всё видящий.

Мирослав долго молчал, глядя в огонь.

— Так лучше, — выдавил он наконец.

— Кому лучше? — Степан прищурился.

— Ему. Если я не отойду… если не стану для него просто тенью за спиной, я его погублю. Князь Владимир не простит. Киев не простит.

Степан горько усмехнулся: — Лжешь ты себе, парень. Но, видать, в этой лжи единственное ваше спасение.

Ночью, когда шум пира затихал и терем погружался в тяжелую полудрему, Ярослав оставался наедине со своей новой реальностью.

Рядом лежала его жена — тихая, пахнущая лавандой и покоем.

Он чувствовал к ней бесконечное уважение и такую же бесконечную вину.

Она не требовала признаний, не искала разоблачений.

Она просто была рядом — так, как велел закон.

Но стоило ему закрыть глаза, как тьма расцветала воспоминаниями.

Та ночь в хижене..

Запах хвои.

Шершавая ладонь Мирослава, его сбитое дыхание, его губы.

Голос.

Дыхание.

Каждое движение.

Каждое прикосновение.

Как он держал его руку.

Как гладил волосы.

Как не мог остановиться.

Как не хотел.

И как уже тогда понял:

пути назад нет.

Тот момент в степной траве, когда они врастали друг в друга, пытаясь надышаться впрок на всю оставшуюся жизнь.

Ярослав резко открывал глаза, и тишина комнаты звенела, как натянутая струна.

Рядом была чужая жизнь, которую он обязан прожить до конца.

А в это время во дворе, под безразличными звездами Киева, Мирослав стоял один.

Он смотрел в черное небо и молчал.

Он знал: если позволит себе хоть одно слово жалости к себе, если даст волю этой боли — он уже не сможет подняться и встать в строй завтрашним утром.

Пять дней света заканчивались.

Смех стих, гости разъехались, забирая с собой праздничную мишуру.

И теперь они остались лицом к лицу с правдой, которую невозможно было ни исправить, ни забыть.

Правда была проста: они связаны крепче венчальных колец, но эта связь — их медленная смерть.